Империя проклятых полностью

Фигура двигалась как вода. Как молния. Оскалив острые зубы, обнажив страшные когти. Я и понятия не имел, в каких формах зло, по мнению этих людей, преследовало нас в последние дни. Я знал лишь, какую форму приняли мои собственные страхи, пока несколько мгновений назад не заметил в тени ее. Не какого-то ужасного фейри или извращенный мор, несущийся сквозь деревья, не ужас из сказки у камина. Это было нечто гораздо более приятное. Желанное.

Волосы – пламя.

Глаза – золото.

Прекрасная, как давно угасшая заря.

– Bonsoir, Кисуня.

Одному черту известно, о чем думала Диор, когда выудила это платье из гардероба Дженоа. Возможно, она воображала, что мы сумеем немного передохнуть в каком-нибудь роскошном замке или столкнемся с проблемой, справиться с которой можно лишь с помощью бального платья. Или она думала, будто оно подойдет Фебе, или ей просто хотелось посмотреть, как Феба попытается из него выбраться. Но о чем бы ни думала Диор, выбирая этот наряд, я совершенно точно уверен: она и представить себе не могла, что закатной плясунье придется бороться в нем за мою жизнь.

Габриэль сделал большой глоток вина, пожав плечами.

– Но тем не менее произошло именно это.

Юбки она разорвала до бедер, что позволило двигаться быстрее и тише. И она двигалась – бесшумно, как призрак, прямо на Робина. Недотепой младокровка не был – все же нас обоих тренировал и натаскивал один и тот же человек. Но когда он сделал поспешный выстрел, я ударил его ногой по коленям, а затем на него набросилась Феба, одним взмахом когтей вспоров живот. Робин рухнул на землю, Тибо заорал, и тогда я приподнялся и, накинув на него свои скованные руки, передавил ему горло наручниками. Крик оборвался. Здоровяк споткнулся и застонал, мы оба упали, и я начал бить его головой о камни вокруг кострища – раз, другой, и еще, и снова.

В темноте раздались тревожные крики, Робин попытался поднять меч, одной рукой придерживая вывалившиеся внутренности. Феба вскочила на него верхом, прижав его плечи коленями и большими пальцами надавив на глаза.

– Не надо! – выкрикнул я.

Закатная плясунья сердито посмотрела на меня, с рук у нее капала кровь. Я уже перевернул Тибо на спину, и здоровяк опять застонал, когда я выхватил ключи у него из-за пояса.

– Не убивай его, Феба.

– Да ты с ума сошел, что ли? Он же пытался…

– Оставь его в покое, лучше хватай лошадей.

Она зарычала, когда в темноте раздался крик и послышались приближающиеся шаги.

– Я знаю, вам нравится, когда такие, как я, просят вас, мадемуазель, – взмолился я. – Но сейчас у нас нет времени обставить все как положено. Просто поверь мне, ладно? Этот парнишка не заслуживает смерти.

В лесу снова закричали, и мерцающие факелы направились в нашу сторону. Теперь запястья у меня были свободны, и я возился с кандалами на лодыжках, когда Феба сорвала с Робина бандольер и швырнула в темноту, быстро вскочив на ноги.

– Друг з-закатных плясунов и х-холоднокровок, – Робин закашлялся кровью, от его внутренностей на резком холоде ввалил пар. – Они правы, де Леон. Ты самый настоящий предатель.

– Если бы это было правдой, младокровка, – сказал я, – я бы сейчас целовал твой холодеющий труп, а не желал тебе доброй ночи.

Я ударил Робина кандалами по голове, и он потерял сознание. На всякий случай я врезал ему еще раз, стащил с него сапоги, подхватил свой бандольер и припасы. Оглядев площадку вокруг костра, я с болью в сердце понял, что Ксавьер унес Пьющую Пепел – и не было никакого способа вернуть ее, не напав. Но Феба уже стояла у лошадей, оседлав кобылу Валии, и шипела сквозь окровавленные зубы:

– Давай пошевеливай быстрее своей задницей!

Поэтому вместо Пьющей Пепел я схватил двуручный меч Робина и заковылял через поляну к Аржену. Если бы у меня было поменьше жалости и побольше мозгов, я бы зарезал других лошадей, так они бы не смогли нас преследовать. Но чтобы убивать беспомощных тварей, историк, нужно стать совсем долбанутым мудаком. И хотя я, безусловно, мудак, все же не настолько долбанутый. Шлепнув их по задницам, я закричал, чтобы они разбежались. Взобравшись на Аржена, я окинул взглядом закатную плясунью – укутанная в изумрудный, залитая красным, глаза цвета расплавленного золота.

– Ты, черт возьми, что-то подзадержалась.

Она изумленно уставилась на меня.

– Я надеялась услышать другие слова, которые ты так лю…

– Благодарю вас, мадемуазель. – Я приподнял воображаемую шляпу. – За то, что спасли мою жалкую задницу. В очередной раз.

Она усмехнулась, вцепившись когтями в гриву своей лошади. И затем мы помчались в чащу под крики моих похитителей. Ночь была черна как смоль и холодна как зимосерд, но глаза бледнокровки и закатной плясуньи все равно могли разглядеть путь в этом мраке. Мы направляли наших скакунов через коряги и заросли ежевики быстрее, чем это удалось бы обычным людям.