Мы взобрались на зубчатую стену и бросились в толпу людей. Они были так близко, что мы чувствовали запах только что выпитого спиртного в их дыхании. Но когда мы взмахнули клинком, готовые разрубить все вокруг на части, мы услышали знакомый голос, полный страха.
– Во имя Диор, нет!
– Хоакин, – прошептали мы.
Юноша-псарь стоял среди дюжины других, бледный, испуганный и забрызганный кровью. Они набросились на мужчин с углями, прижали их к земле и заставили пить из фляжки, как мы поняли, оссийскую смоль. Она так воняла гнилой капустой и кошачьей мочой, что у нас заслезились бы глаза, будь в них хоть капля воды. Но когда мы оглядели крепостные стены сверху вниз, то везде увидели одну и ту же картину: клейменых сбивали с ног их же товарищи, заставляя приложиться к фляге, а те ругались и плевались.
– Что это за безумие? – прошептали мы.
Хоакин поднял фляжку, открыл пробку. Она была уже пуста, но нашу кожу все равно начало покалывать от чудесного аромата, витавшего внутри.
– Кровь Диор, – поняли мы, вспомнив ее раненую ногу. – Она наполнила твою фляжку сегодня утром в конюшне. После того, как отослала меня…
Юноша кивнул, бледный и мрачный.
– Я добавил все это в утреннюю порцию спиртного, прежде чем меня отправили на стену. Именно так, как она мне велела, и вонь смоли заглушила запах ее крови.
Он снова кивнул, помогая встать человеку, которого только что сбил с ног. Пушка замолчала, требушеты замерли. Тех немногих, кто не успокоил свои страхи глотком перед битвой, теперь по всей стене удерживали их товарищи, заставляя пить святую кровь Диор, добавленную в смоль. И тогда мы возблагодарили Бога за хрупкость и мужество смертных.
Закатные плясуны тоже добрались до крепостной стены, и среди них Габриэль и его ведьма плоти. Но мы вскочили на зубцы, крича: «Стойте!
Габриэль кивнул, глаза его загорелись, и он продолжил рассказ.
– Я вскарабкался одним из первых, цепляясь за стену голыми руками. Но когда добрался до зубцов, услышал крик Селин. А когда занес над головой Пью, она тоже заголосила:
Габриэль покачал головой и улыбнулся.
– Маленькая хитрая сучка.
– Но как она догадалась так поступить? – спросил Жан-Франсуа, поднимая глаза. – Откуда ей было
Последний угодник усмехнулся.
– Ты говоришь как человек, который никогда не видел сражений.
– Но разве воинам не хотелось бы проявить себя с наибольшей энергией в самый разгар сражения? – удивился Жан-Франсуа. – Когда им есть что терять?
– Именно поэтому они и пьют, вампир, – ответил Габриэль. – Солдат может найти утешение в молитве. В мыслях о семье, о любви своих братьев…
– Но нет ничего лучше, чем капля мужества, которая поможет тебе устоять, когда все вокруг будут кричать, – улыбнулся вампир, покачав головой. – Как ты и говорил Диор в Авелине.
Последний угодник поднял свой кубок.
– Она всегда была сообразительной, эта девчонка.
– Язычники перелезли через зубчатые стены, – продолжила Селин, – и были готовы все разнести на куски. Но к моему голосу присоединился голос Габриэля, и Феба тоже закричала, и на всем протяжении разрушенных стен Ньютунна ни один раб не поднял меч, чтобы вступить в схватку. Кейлан тоже проревел:
Габриэль улыбнулся, и они обменялись взглядами, эти родные брат и сестра, которые так ненавидели друг друга. И хотя ее зубы были скрыты, казалось, Селин тоже улыбнулась, глаза ее сияли в память о маленькой победе над разрушенными стенами.
– Я услышал крик, – сказал последний угодник. – Кто-то звал меня по имени. А потом и Пью заголосила у меня в голове:
– Батист! – взревел я.
– МАЛЕНЬКИЙ ЛЕВ! – воскликнул он, бросаясь в мои объятия.
