Империя проклятых полностью

И тогда я покачал головой, чувствуя боль в груди. Я понимал, что мой старый друг прав – я бы никогда не оставил своего любимого человека, чего бы мне это ни стоило. Но если не произойдет чуда, Батист отправится на верную смерть. И, Боже, прости и помоги, у меня не хватило духу остановить его.

– В книгах полно глупцов, которые гибнут ради любви, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Так оно и есть. – Угодник кивнул, потирая щетину. – И хотя я тоже могу показаться глупцом, историк, я все равно скажу – я этому рад. Например, если ты сражаешься просто так – ни за что, ни про что, – то именно это ты и отдашь. Ты ничего не отдашь. Но если ты борешься за что-то ценное – я имею в виду за то, что действительно имеет значение, – то пойдешь на любые меры. Братство. Семья. Верность. Любовь. За все это стоит бороться. За все это можно и жизнь отдать. В конечном счете именно это и отличает нас от вас, вампир. И то, что нас отличает, делает нас могущественными, – улыбнулся Габриэль.

Поэтому я пожал брату руку и произнес слова, которые мы с Аароном сказали друг другу во время Битвы у Близнецов, когда стояли рядом, глядя в глаза смерти:

– Оставим страх. И примем ярость.

Батист поцеловал меня в окровавленную щеку и повернулся, чтобы присоединиться к угодникам-среброносцам, устремившимся к дуну. Горцы бросились навстречу Железносердам, прорываясь сквозь авангард порченых. Раскрашенная по локоть, Бринн представляла собой источник кровавой силы и мощи, сражаясь зубами и когтями, окруженная морем своих воющих сородичей. Я видел, как медведь размером с фургон набросился на полдюжины порченых, разорвав их в клочья. Сквозь бурю пролетел ливень из стрел, пронзая рабов-мечников Восса, в воздухе затрещали выстрелы – это палили из колесцовых ружей. Некоторые части города были охвачены пламенем, нежить спасалась от огня, в воздухе висели клубы черного дыма. Сквозь темную завесу я смог разглядеть высококровок в войске Воссов, ведущих вперед рабов-мечников, но мои глаза были прикованы только к двум фигурам, светлой и темной, притаившимся за их спинами. Эти два ужасных генерала уже были старыми, когда империя только расцветала, по их вине погибла моя семья. Я слышал шелест ткани и шлепанье мягких сапог по снегу, запах свежей крови в воздухе. Обернувшись, я увидел рядом с собой Селин с лицом, закрытым пропитавшимися алым тряпками. Ее мертвые глаза тоже неотрывно смотрели на Душегубиц.

– Ты должна пойти и помочь Диор, – сказал я ей. – Проберись в дун в этом хаосе и…

– Диор пока в безопасности. Ее забрала Киара.

– Киара? Гребаный кошмар, и ты говоришь, это безопасно?

– Матери и сыновья. Отцы и дочери. Сестры и братья. – Она покачала головой. – Мы – те, кто называет себя семьей, – порой сплетаем настоящую паутину. Но пока Мать-Волчица надежно хранит Диор под своим крылом. А тебе понадобится наша помощь, чтобы победить моих тетушек, брат.

– Я думал, что тебе нет до этого дела, сестра.

Тогда она посмотрела на меня мертвыми глазами, обведенными красным, такая спокойная среди этой бури.

– Мне ес-с-сть до этого дело, Габриэль, и я всегда бес-с-спокоилась о тебе. Вот почему мне было так больно, когда я думала, что тебе на меня наплевать.

Она подняла меч и цеп, с яростью глядя на Душегубиц.

– А теперь давай пойдем и пус-с-стим кровь в память о моей племяннице.

Последний угодник наклонился вперед, и пустой кубок чуть не выпал из его безвольных пальцев. Его сестра хранила молчание, наблюдая за темными водами реки, неподвижная, как камень. Габриэль уставился на нее, его дыхание с тихим шипением вырывалось сквозь зубы и стало немного быстрее. Жан-Франсуа перестал писать и взглянул на капитана Дэлфина, когда атмосфера в камере стала еще мрачнее. Рабы-мечники в тени напряглись, готовые ринуться в бой, если в глазах угодника внезапно вспыхнет ярость, но Габриэль только сжал кулаки так, что побелели костяшки, смяв в руке золотой кубок.

– Знаешь ли ты, что такое Деянова победа, холоднокровка? – пробормотал он.

Историк снова взглянул на Дэлфина и жестом велел отойти.

– Да, – Жан-Франсуа кивнул. – Она названа так в честь короля Деяна Тальгостского, который сражался с Максимиллом Мучеником и одержал победу при осаде Каринфеля в 8 году до нашей эры. Он загнал августинцев в тупик, но потерял при этом более девяноста процентов своих сил. Эта фраза описывает триумф столь дорогостоящий, что он сродни поражению.

Габриэль смотрел на Селин, и еще мгновение воздух был тяжелым, как свинец. Выпустив из рук свой раздавленный кубок, он взял бутылку вина и отпил прямо из горлышка.