Последняя его работа «Цирк». Это известный цирк Фернандо, который запечатлели многие художники, в том числе Тулуз-Лотрек, Дега и Ренуар. Причем, все четверо изобразили одну и ту же наездницу на скачущей лошади. Художник не успел закончить картину, хотя он долго работал над ней, не получалась никак фигура лошади. Мы понимаем, что художника интересует не цирковое представление как таковое, а прежде всего то, что волнует его и занимает его ум. Ведь первые впечатления, которое мы получаем, преобразуются в некие рациональные оценки первых ощущений. Те эмоции, которые у нас возникают по поводу увиденного, услышанного – видим ли мы спектакли, слушаем музыку, либо находимся в стрессовой ситуации, по прошествии времени преображаются во что-то другое. И мы придаем им иную оценку, окрашивая в новые эмоциональные состояния.
Не столько эмоции отражает художник на своем полотне, сколько дает анализ происходящего, сопоставляет и противопоставляет события. Это отличает его от Тулуз Лотрека, у которого цирк – сплошные эмоции. И клоун тут изображен, и дрессировщик с хлыстом, и наездница, живущая в другом, параллельном мире. Кстати, на картине Лотрека ее лицо обращено к руководителю номера, она преданно смотрит ему в глаза, широко улыбаясь. А у Сёра наездница витает в своих мыслях, существует в своем отдельном мире. Она как будто здесь, и как будто ее нет. И, конечно, видим зрителей, присутствующих на представлении. О чем мы могли бы подумать, когда изучаем это полотно? Опять о параллельных мирах! Они существуют, как выясняется, даже в одном совмещенном мире, который представляет собой цирк.
Важная особенность творчества Сёра заключается в том, что он одновременно чувствует присутствие разных состояний. Сопоставляя и противопоставляя их, он находится в вечном диалоге, который побуждает нас в большей степени понять происходящее с нами в этом мире. Ведь на самом деле цирк – это тоже измененный мир. Неслучайно и Пикассо, и Фернан Леже, и Марк Шагал и другие художники любили писать цирк. Их работы объединяла общая мысль, что как будто цирк вбирает в себя всю абсурдность нашей жизни. Ведь цирк, по сути, есть квинтэссенция всего ненастоящего: фокусы, факиры, клоуны, эквилибристы – все они находятся за пределами нашего понимания. Как живого человека распиливают, а он остается живым? Как гимнасты летают у нас над головами? Как силачи перебрасываются гирями, стоя друг у друга на плечах? В цирке происходит то, чего нет в реальной жизни. В нем все шиворот на-выворот. Может, художники воспринимают цирк как квинтэссенцию несовершенства и парадоксов жизни, окутанных тайной вселенских фокусников? Неслучайно Сёра так красочно написал эту картину, почти так же ярко, как «Остров Гранд-Жатт». Но здесь в большей степени он применил не свойственную ему форму показа движений – эллипсоидальную кривую манежа, бег лошади, кульбит акробата на заднем плане.
Все вместе составляет фабулу, в которой, противопоставляя все абсурдные моменты жизни, Сёра пытается ответить на какой-то важный для себя вопрос. Неслучайно это его предсмертная работа. Незадолго до смерти Сёра ушел один из двадцати приверженцев его стиля – Гоген, с которым Сёра был хорошо знаком. Во всяком случае, есть предположения, что Сёра чувствовал приближение конца, потому что работал очень лихорадочно, напряженно, стремясь успеть к мартовской выставке. Но именно в марте он и ушел из жизни. Возможно, это было его последнее послание в мир, в котором он хотел рассказать о парадоксах жизни, и о чем-то важном, что не мог выразить до конца в прежних картинах. Так, в этой работе появилось то, чего не было ни в одной другой, – движение, некий абсурд…
Но возникает вопрос: где конкретно здесь сам Жорж Сёра? Потому что художник всегда присутствует в своих работах каким-то образом – опосредованно или в явной форме. Такой прием свойственен и режиссерам, которые стараются где-нибудь в кадре зафиксировать свое присутствие, и художникам. Шагал, например, чуть ли ни через одну работу демонстрирует свой автопортрет.
