Безусловно нас интересует разносторонняя натура Сезанна. Все, что мы видим в его картинах, говорит о богатстве внутреннего мира и воображения мастера. В каждой картине заключены ощутимая сила и энергия, которые могут появиться только тогда, когда художник обладает помимо таланта еще и еще глубоким интеллектом. Он, конечно, читал произведения классиков, Фрейда, Мюссе, многих из тех писателей, кто был тогда популярен. Подлинный гений не может выражаться только в чем-то одном. Как говорил Козьма Прутков, «специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя». Так с иронией говорят о человеке, быть может, прекрасно владеющем своей профессией, но ничем более не интересующемся и ничего более не знающем. И это совсем нельзя отнести к гению Сезанна. Почему же так значительна фигура Сезанна для истории мировой культуры? Почему занимает второе или третье место по частоте упоминания в мировой антологии искусства? Значит, он произвел нечто такое в мировом искусстве, что до сих пор еще до конца не оценено в настоящем и будет эхом отдаваться в будущем! Например, он исследовал пространство, и не просто писал, опираясь на чувства, а подвергал глубокому анализу то, что изображал. Он идейно обосновывал всю систему своего творчества. Когда мы возвращаемся к его образованности, к его осмыслению того, что он делал, то приходит понимание, что по-другому и не могло быть.
Кстати, когда в 1863 году Сезанн увидел в Салоне работу Эдуарда Мане «Завтрак на траве», то буквально был ошеломлен необычностью полотна, свежестью, колористическим построением. Картина оказала на него огромное влияние – такое же, как и позже «Олимпия». Но выказать свое восхищение Поль не мог: они были, как говорят, разного поля ягоды. Мане – сын крупного чиновника, очень обеспеченный человек, с другим уровнем образования и воспитания. А Сезанн – сын полуграмотного ремесленника-выскочки. Ведь стремление разбогатеть Луи Огюста зиждилось на том, что он хотел быть равным тем аристократам, которые были бедны, но чрезмерно заносчивы. Никто не мог пересечь границу, разделявшую внезапно разбогатевших представителей буржуазии от старой бедной аристократии. Первые завидовали родовитости и аристократизму вторых, а вторые – богатству первых. Есть масса примеров из французской и нашей истории, когда многие богатые буржуа даже стремились породниться с малоимущими аристократами, чтобы приобрести титул.
И отец Сезанна из кожи вон лез, чтобы показать свое право на достойное место в элите, что было одним из его сакраментальных желаний. Он мечтал, что его сын добьется того, чего не достиг сам. И станет вхож в аристократические круги благодаря тому, что он дал Полю прекрасное образование, которое позволит ему утвердиться и исполнить свою мечту. Луи вкладывал все свое честолюбие в сына, не интересуясь, хочет он того или нет. Кстати, сам Поль Сезанн первоначально даже не мечтал быть художником. Он лишь, как говорят, что-то там рисовал в колледже Бурбон, получая не самые лучшие оценки. Ничто не свидетельствовало о том, что он когда-либо станет живописцем, более того – великим живописцем!
Естественно, у каждого человека, а особенно, у творческого, есть свои амбиции. Многие полагают, что они – великие музыканты, великие поэты, великие писатели, великие художники. Но на самом деле великими становятся, единицы. Сезанн, скорее всего, не задумывался об этом. Он просто упорно трудился, несмотря на то, что его работы отвергали, не покупали, не принимали на выставки. Такое поведение говорит о его сосредоточенности на своем деле, об ощущении предназначения. Стремясь к мечте, Поль не ждал сиюминутных наград, пряников, потому что, как пел в свое время Булат Окуджава, «пряников, кстати, всегда не хватает на всех». Их получают только избранные. И не всегда достойные. Как писал другой поэт, Лев Озеров, «талантам надо помогать, бездарности пробьются сами». А кто, по большому счету, помогает таланту? Это бывает в редчайших случаях. Вот так и Сезанн жил в состоянии полного непризнания. Представьте себе, что он чувствовал, когда шел непроторенным путем, следовал внутреннему зову, а взамен получал критические замечания, что «работы слишком грубы и непрофессиональны». И сравните его жалкое положение с почитанием Александра Кабанеля и Жан-Леона Жерома, полотна которых были отшлифованы до невероятного правдоподобия и блеска.
