А когда я оказалась по пути из Подольска в Москву в холодном полутемном вагоне, где никого не видно было, только откуда-то доносился тяжелый одиночный храп, я примостилась на полке, ноги подобрала, чтобы потеплее было, голову к стенке прислонила, закрыла глаза, вот тогда начали медленно ворочаться какие-то тупые свинцовые мысли. Они жгли мозг, словно раскаленные прутья, вонзались в сердце. Больно, трудно дышать, а расставаться с ними невозможно. Стук колес отдавался непрерывным криком «по-мо-ги-те». И перед глазами — совхоз «Пречистое», горят белые хатки, свистят пули, падают люди. Лейтенант рассказывает, а я все будто наяву вижу: как по берегу реки Гжать бежит комиссар батальона, майор Грудницкий, волосы цвета червонного золота сравнялись с пламенем горящих домов. Он бежит к мосту через реку: «Взорвать его, быстрее преградить дорогу врагу!» А фашисты стреляют, рвутся к мосту на мотоциклах. «Взорвать мост, взорвать!» — несется со всех сторон, и все помогают комиссару, а мост не взорван, взрыватель не сработал. Снова попытка взорвать, и в это время крик: «Комиссар ранен». Мост подожгли — пламя, дым, свист пуль. Ничего не замечая, бежит медицинская сестра Асенька. Маленькая, стриженая, с челкой на лбу, она бежит к мосту, где лежит раненый комиссар. Добежала, с бега упала, ухом прильнула к груди комиссара: «Жив, жив!» Руки работают проворно, быстро — рана перевязана. Она ведет его к амбару, где размещены раненые. Он большой, плотный, широкоплечий. Она щупленькая, маленькая, но сейчас она верная опора для комиссара, она никому не передоверит эту дорогую ношу, хотя рядом бойцы. Довела, уложила, и снова бежать: ее помощи ждут другие раненые.
И не успела: пламя охватило амбар. Фашисты окружили его со всех сторон, облили бензином, подожгли, зная, что там раненые.
Крики, стоны, вопли: «Помогите, спасите». И среди этого стона, крика раздался голос четкий, громкий, и все раненые замолкли, услышав его: «Товарищи, бейте фашистов, победа будет за нами!»
Это был голос майора Грудницкого, голос нашего комиссара. Он знаете кто нам, — он роднее отца для нас. Как-то на привале, не доходя Смоленска, он подсел ко мне и просто молчал, сорвал цветок какой-то, долго смотрел на него, а потом взглянул на меня добрыми, вдумчивыми глазами. «Как дела, политрук?» — спросил. Поинтересовался, какие люди в роте, на кого я надеюсь, как на себя и, выслушав меня, начал не то своими мыслями делиться, не то советовать. Заговорил о людях, о доброте, которая именно сейчас нужна, когда трудно, когда идет война. «Только доброта жесткая и справедливая, — сказал майор, — ее должен почувствовать каждый солдат. Вот тогда политрук будет настоящим помощником командира, а часть будет боеспособной».
Сам он никогда не уйдет, если трудность, если бой, он всегда рядом, всегда ощущаешь локоть комиссара. Отдыхать не уйдет, пока все, кому положено, не отдыхают. Слову своему верен, правдив…
Да разве можно словами рассказать о нашем комиссаре! Он такой настоящий командир, хотя не кадровый, а из московской ополченческой дивизии пришел.
И я вижу, как он, раненый в грудь, сквозь свист пуль, сквозь огонь, опираясь на плечо юной комсомолки, шел несогбенный, шел комиссар-воин. Перед лицом смерти не сдался, и даже в этот час из горящего амбара звучал голос коммуниста, голос воина: «Бейте врага, победа будет за нами!!!»
Рядом с комиссаром семнадцатилетняя комсомолка, ученица Московского хореографического училища Большого театра: «Мальчики, отомстите за нас!» — слышится ее чистый девичий голос.
Она тоже до конца верила в нашу победу.
— Накануне вечером, — рассказывал лейтенант, — часть подошла к совхозу «Пречистое», вперед выслали разведчиков, жители радостно встретили и, удивляясь, отвечали:
— Да что вы, будя вам, какие такие немцы, здесь их сроду не бывало и не будет.
И батальон расположился в этом населенном пункте. Вскоре из труб повалил дымок — гостеприимные жители готовили русские бани, и это было лучшим подарком.
Асенька, наша сестричка, после бани вошла в избу, кто-то из ребят воскликнул:
— Ты, Ася, словно принцесса.
Она смеясь, отозвалась:
— Никакая не принцесса, моя любимая роль — Золушка.
А хозяйка дома все смотрела на нее и удивленно качала головой:.
— Как же мать тебя на фронт-то отпустила, ведь совсем дите еще?..
А дите это, как только началась война, подала заявление и ушла на фронт санитаркой.
Уже сестрой работала и так умело и быстро делала перевязки, что военфельдшер в ней души не чаял, а если кто похвалит за ее умелую работу, она покраснеет и начнет оправдываться: «Так это потому, что руки у балерины тренированные».
Хозяйка приготовила ужин, и мы не просто ели, а глотали все, что ставилось на стол, «Ведь сколько дней, можно сказать, на подножном корму жили, выходя из окружения», — скажет кто-то в оправдание аппетита.
