— Вот увидели бы наши преподаватели, как я сейчас уплетаю картошку с черным хлебом, да еще с салом, за голову схватились бы. А зря, — глядя на всех озорными бархатными глазами, твердила Асенька. — Я могла бы, кажется, сейчас любые и сколько надо прыжков делать и, пожалуй, все тридцать два фуэте.
Двенадцатилетняя дочь хозяйки слушала балерину с раскрытым ртом и глаз с нее не сводила.
Асенька вспомнила, как она и три ученицы исполняли на сцене танец четырех лебедей, выбежала на середину избы с мокрыми волосами, подвязанными ленточкой, сбросив сапоги, начала танцевать, танцевала с упоением, забыв обо всем.
Любили все в батальоне эту девочку-воина за ее моральную чистоту, за ее преданность общему делу и необыкновенную смелость на поле боя.
Во время бомбежки ее было не упрятать.
— Ничего, осколок меня не коснется, увернусь, — отвечала она на требования уйти в укрытие. И лейтенант вспоминал все подробности: как утром следующего дня бежала Асенька, придерживая санитарную сумку руками. Стоны ее останавливают — она перевязывает раненых, она прикрывает их собою.
Я вижу ее, и перед глазами Большой театр, залитый морем света, золотом блестят инкрустированные ярусы, начиная от бельэтажа и кончая галеркой.
В глубине куполообразного потолка люстра, светящаяся мириадами звезд, а вокруг нее красочные музы. Шелк и плюш, радостный и торжественный говор, одухотворенные лица зрителей. В оркестре уже собрались музыканты, каждый готовит свое место, свой инструмент, и разноголосица инструментов не раздражает, а настраивает на внимание к звукам.
Увесисто, значимо висит занавес с золотым шитьем: колосья пшеницы, ржи, Герб Советского Союза.
Дирижер поднял палочку, наступила общая тишина, и в этой тишине зазвучали чарующие звуки музыки Чайковского, раскрылся занавес и белым лебедем выбежала Асенька.
Девочка — ученица хореографического училища, маленький лебедь, раскрывший свои нежные белые крылья, чтобы ими защитить, прикрыть Родину-мать. Своей грудью, своим сердцем прикрывает наших воинов в жестокой смертельной схватке с врагом. «Отомстите за нас, мальчики», — несется со сцены.
Я в ужасе открываю глаза, ищу того, кто все это рассказал, да так, что не только услышала, но и увидела все — ищу раненого лейтенанта, а рядом никого.
Почти семь суток мы кружили по дорогам Подмосковья, ища выход к своим. Искали и многие другие мелкие группы военных и гражданских людей. Ехали по бездорожью, по лесным просекам и подошли наконец к городу Юхнову, а там немцы. Поехали в сторону Калуги, в селе, не доезжая города, остановились на короткий отдых, только хозяйка поставила на стол отварной картофель, как вбежали ребятишки:
— Дяденьки, немцы на мотоциклах, прямо на окраине деревни.
Мы снова на машины и в лес, и вновь только по карте и по компасу едем в направлении Малоярославца, там, по слухам, штаб нашего фронта.
Уже в сумерках в лесу завязалась перестрелка на самой опушке леса. Там отдыхали, ужиная, пять фашистов. Мы обогатились трофейными автоматами и следовали дальше.
Как потом оказалось, противник высадил десантные части, и они создали эту неразбериху.
За эти семь суток, кажется, равных неизмеримому периоду мирного времени, наша группа возмужала, закалилась, сцементировалась. Голод и перенесенные лишения не ослабили нас, и в каждом горел огонь и стремление — бороться и отомстить.
Вот так, с боями с мелкими вражескими группами мы к ночи вышли к Малоярославцу.
Темно, вначале ничего не видно, но всмотришься в эту темь, и, оказывается, здесь и машины негде ставить, здесь войска — наши войска, пушки, танки, — темно, а они видны, видны и люди около них, они что-то делают, переговариваются; где-то что-то стучит, что-то ухает, но это родные шумы — здесь наши войска!
И мы снова начали поиски. А майор отправился на поиски штаба фронта.
— Из саперного никого здесь лет, — говорят бойцы. Убедившись, мы вернулись к своим машинам «прикорнули», кто где мог, и сразу замертво уснули.
Через какое-то время вызвали меня к командующему. Видимо, моя роль в этой операции по выходу из окружения нашей группы была несколько преувеличена майором, так как командующий сказал в мой адрес много хороших слов и вынес официальную благодарность. Мне же надо было спешить на работу, хотя выйти из этой боевой обстановки уже было трудно, — но дисциплина и ответственность требовали иного.
По приказу командующего меня отправили на машине до Подольска, а оттуда поездом я прибыла в Москву.
Семь суток на фронтовых дорогах, семь лет на одном и том же заводе, — и эта цифра семь напомнила, как женщина из деревни, где я родилась, рассказала, что когда после смерти матери меня везли в детский дом, я на протяжении всего пути в семь километров заливалась слезами и кричала только одно слово: «мама!»
