— Так это случай такой произошел на первый, или, может, на второй год как в колхоз пришел. Только у нас немного зерна собралось для посева, а меня сторожем председатель к амбару поставил. Хлеб стерег по ночам, чтобы кулаки чего не сотворили. Винтовки не было, так я с рогатиной толстой ходил. А тут ночь выдалась холодной, на траве морозец осел. Ходил я, ходил, а потом с поднаветренной стороны сел, да и, видать, задремал. Проснулся от треска какого-то. Схватился за рогатину. А что уж тут рогатина, когда ворота амбара огнем охвачены.
Тут Косоротиков даже работу прекратил, видимо, представилась эта памятная ему картина.
— Мне бы, — продолжал он, — сразу кричать и огонь тушить, а я бросился за врагом, что поджог учинил, тем временем пожар разгорался. Настиг я того идола и рогатиной его, как медведя, чуть ли не насквозь проткнул, а сам кричу и, поняв, что надо пожар быстрее тушить, а то зерно пропадет, — а это жизнь для всех наших людей, бросился к амбару и уж не видел горит, не горит, только знаю зерно надо спасти, как и чем те ворота я вскрыл, не помню, но выломал их. Тут и люди прибежали, огонь потушили — зерно, слава богу, спасли. А я вот обгорел тогда весь. Но вот на лице новая кожа выросла уж не мужчинская видать, а бабья.
Так просто закончил он этот рассказ, поплевал на ладони и опять начал шпалы тесать топором.
— Выходит ты, Пантелей, мужик смелый, а чего же ты перед старшим лейтенантом чуть не дрожишь?
— Как это дрожишь? — с приподнятым топором даже остановился в недоумении Косоротиков, — ничего не дрожу. Только ладный он командир, смело воюет, а на лице даже вроде подсмеивается над фрицем. И бомбы летят, и пули — ему все это нипочем. Вот какой он! Я как посмотрю на него, так душа отходит и к тому же голос у него командирский, скажет, как отрежет и тогда исполнять также хочется.
— То-то ты ему все больше порцию норовишь отнести в свое дежурство, — шутит повар, проникаясь все большей теплотой к другу.
— Да, Пантелей, шпалы ты делаешь, пожалуй, лучше, чем я щи солдатские, — заключает Никита Сазонович.
Мы укладывали на железнодорожное полотно пахнувшие свежей хвоей шпалы, меняли подкладки, пускали в дело снятые со старых тупиков костыли. Как только путь был отремонтирован, бронепоезда снова продвигались к переднему краю. Однако с одних и тех же позиций совершать налеты на врага становилось все опаснее. Противник уже раза три брал нас в вилку, а на четвертый прямым попаданием разворотило зенитную площадку, и мы потеряли двух бойцов.
Необходимо было строить запасные огневые позиции, иными словами, новые ветки.
В боевых условиях соорудить земляную насыпь и уложить новый путь довольно сложно, это требовало и умения, и опыта, а специалистов у нас не было. С чего начать, как организовать строительство в столь необычных условиях и собственными силами? Решили обсудить этот вопрос со всеми командирами.
— Включить надо коллективный разум, — подсказывал комиссар.
И собрались все. К общему удивлению первым слово попросил обычно немногословный командир второго бронепоезда.
— На первый взгляд, строить не с кем и нечем. Но и не строить нельзя: бронепоездам нужна «отдушина», а то железная дорога — наше поле боя, прямиком тянется до самого Волхова. Позиции же надо менять, дезориентировать врага. Стало быть, будет с кем и будет чем строить: ведь ремонтируем самостоятельно путь! Вот что я вам скажу: все боевые расчеты будут работать после огневых налетов и после того, как приведут в порядок материальную часть. И запасные позиции построим!
Тут людей словно прорвало, со всех сторон посыпались предложения. У всех мысль работала в одном направлении: уплотнить время, строить и по ночам, и днем.
Пока бронепоезда ночью совершали огневые налеты, ремонтники и бойцы хозяйственного взвода пилили деревья, выкорчевывали пни. Включились в работу все, кто оставался на базе, перетаскивали в лес подвезенный на платформах гравий. Сказать, что дорога была неблизкая и нелегкая, — значит, не сказать о ней ничего. Дорога!.. Топкое, расползающееся под ногами месиво. Ни пройти по нему, ни проехать. Дорогу сделали, выложив жердями трясину, вот по ним и переносили гравий, сперва в ведрах и на носилках, а потом бойцы хозвзвода соорудили тачки. Ну и мука же была катить их! А надо: «Трудности будем взвешивать после войны…»
