Все притихли, боясь проронить хоть одно слово комиссара, а потом поднялся сидевший на корточках и дымивший цигаркой старший машинист паровоза, которого, как я успела заметить, в депо и уважали и любили. Он затянулся напоследок, бросил окурок на землю, придавил каблуком.
— Мой это был портрет… С той поры, как за Питер дрался, с гражданской, стало быть, войны, я с ним, можно сказать, и не расставался… А уж когда фашист на нас двинулся, не стерпело сердце, сюда принес. С Лениным добывали мы свободу для народа. И теперь с ним не расстаемся… Рабочий человек всегда верен тому делу, за какое Ильич свою жизнь отдал!
Люди расходились по рабочим местам взволнованные, притихшие, каждый думал о своем…
Вернувшись в дивизион, комиссар, оживленный, как-то даже помолодевший, рассказал командиру о том, как быстро отремонтировались, залатали в депо пробоины («Ни к чему не придерешься, верно?» — и я кивком головы подтвердила: «Да, верно»), и о боевом настроении рабочих. «Любой готов поменять гаечный ключ на винтовку. А понимают, без них — и мы не мы. Правда, помпотех?» — и я опять утвердительно кивнула головой. Рассказал, не упуская ни малейшей подробности, и о портрете Ленина.
— Ты смотри, нить какая протянулась — от завоевания Советской власти до ее защиты от фашизма. От русского деревенского мужика, ищущего опору в Ленине и дающего хлеб для Советской власти на самой заре ее зарождения, до старого кадрового рабочего, завоевавшего эту власть с оружием в руках и своим трудом защищающего сейчас Родину. Да, все мы находим опору в Ленине!
Никогда еще не видела я таких необыкновенно горящих глаз у нашего комиссара. Обычно спокойный, уравновешенный, он сейчас ходил взад вперед и весь словно светился изнутри.
— По сей день у меня в ушах звучит клятва народа при прощании с Лениным, помнишь? — Он остановился перед нами и процитировал на память: «Мы те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина, — голос комиссара окреп, стал тверже. — Нет ничего выше, — продолжал он, — как честь принадлежать к этой армии, нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин…»
В рубке стало так тихо, мне слышалось биение собственного сердца. Многое мне открылось в те минуты. С того дня, как наши бронепоезда покинули Москву и двинулись к линии фронта, а особенно с началом огневых налетов, я всегда видела Степана Сидоровича там, где было особенно трудно, опасно, где надо было кому-то помочь, что-то кому-то разъяснить, кого-то поддержать словом участия. И не удивлялась, это было в порядке вещей: где еще находиться политработнику, как не в расчетах, среди бойцов, на бронеплощадках?! Поймала себя на мысли, что он никогда не повышал голоса, никого не одергивал и не дергал. К нему шли за советом, за помощью. А то и просто отвести душу, почитать письмо из дома. Посмотришь на него, вроде бы и не видный, а красив. Красив не показной своей смелостью, целеустремленностью, способностью в каждом бойце разглядеть его сильные и слабые стороны, красив врожденной организаторской хваткой, умением подчинить все и все одной цели, одной задаче — разгрому врага.
Да, наш комиссар был, что называется, партийный с головы до ног. Во всей своей полноте и наглядности это открылось мне особенно в те минуты, когда я услышали, как говорил он о Ленине.
Поняла я и другое: партийный человек и отличный человек — понятия эти должны быть равнозначны, и такими они были в применении к нашему комиссару.
Ко мне комиссар относился, пожалуй, скорее по-отечески, чем начальственно. Зная о моем довоенном прошлом, вовлек в партийную работу, и теперь мне довольно часто приходилось выступать с докладами и в бронедивизионе и в армейских частях. И хотя это было не легко — ведь воевали и работали, но комиссару ни в чем не откажешь — особенно я к нему потянулась всей душой после памятного разговора в командирской рубке. Я поняла, он умеет далеко видеть, глубоко чувствовать. В трудный час поделилась своим сокровенным с комиссаром: «Нет вестей от Ивана». И когда партком наркомата черной металлургии переслал мне солдатский треугольник с номером полевой почты Ивана, Степан Сидорович радовался так искренне, будто получил долгожданную весточку от своей собственной семьи.
Как-то, после удачного огневого налета, комиссар встретил меня в коридоре нашего вагона-штаба со словами: «Спляши, инженер-ефрейтор, узнаешь интереснейшую для тебя новость», открыл дверь своего купе, завел пластинку и заставил плясать, а потом вручил толстенное письмо от Ивана. Это было второе письмо с разрывом почти в четыре месяца.
