И это в такой воинской части, где командир дивизиона сам служит образцом высокой воинской дисциплины — безукоризненного внешнего воинского вида и высокой требовательности к личному составу.
— Мы когда выходили из окружения, — рассказывал он как-то, — шесть суток шли по лесам и перелескам, и если часть вышла без больших потерь, то только благодаря тому, что требовательность и дисциплина шли рядом с нами. И в этих условиях мы брились, умывались, не снимали снаряжения, хотя кроме капустных полугнилых листьев ничего не ели и, можно сказать, не спали. Но то, что бойцы и командиры чувствовали дисциплину, придавало им силу и веру, что они воинская часть, что они часть могучей Красной Армии и не имеют права на послабление, а обязаны себя чувствовать воинами, сражаться в любой обстановке.
Но служить в части, где так велика воинская требовательность, да еще в качестве помощника такого командира, дело нелегкое. И хотя азы воинской службы осваивались, но сколько раз приходила хорошая зависть, когда посмотришь на лейтенантов, пришедших из училища, все у них ладно, все подтянуто и четко, а тут «помпотех и никакая не военная».
Любовь к военной дисциплине, к форме жила еще со времен участия в ЧОНе, со времени жизни в Доме рабочего подростка. Но как это сейчас было мало!
— Товарищ инженер, пора научиться по-воински обращаться к командиру, что это за обращение по службе по имени и отчеству, это же не завод, это воинская часть, — говорил начальник штаба, обаятельный офицер. Он не ходил, а как-то плавно перемещался, все движения были плавными. В нем воинское не выпирало наружу, как у старшего лейтенанта Саши, а естественно жило в нем. Перед ним стеснения не была. И, чтобы никто не видел, училась у него. Старалась, но все же получала замечания.
— Что это за обращение? Что значит: «Боря, проверь, пожалуйста, поворотный механизм башни»? С военной точки зрения вы ничего не сказали. А подчиненному надо все указать ясно, определенно: что, где, когда и как, — терпеливо учил меня командир. — Прошу впредь отдавать бойцам приказания, как положено, тогда и они будут беспрекословно их выполнять, — требовал от меня командир части.
— Но ведь они и так все выполняют в лучшем виде! — невольно вырвалось у меня.
Командир нахмурился:
— Да, выполняют, из уважения и доброго отношения к вам лично, но военнослужащий обязан выполнять приказ старшего в силу воинской дисциплины. И давайте больше не дискутировать на эту тему.
Так-то оно так, но чем неумеючи обратиться к подчиненному по-воински, не лучше ли с душой обратиться по-граждански? Тем не менее я сознавала, что командир прав и всячески стремилась, хотя мне это и не очень удавалось, избавляться от своих «гражданских замашек», — как часто говаривал Саша.
Редко случалось, чтобы после боевого выезда бронепоездов не требовалось ремонтировать железнодорожное полотно. Артиллерия противника, что называется, пристрелялась, и лишь благодаря мастерству и опыту старшего машиниста Ивана Алексеевича и его помощников, перенявших у него все тонкости маневрирования, дивизиону удавалось уходить из-под вражеского огня без ощутимых повреждений. Зато путь позади почти всегда оказывался разрушенным. Поэтому нам пришлось создать свою службу пути. Обучить бойцов этому делу поручили Ивану Алексеевичу.
— А как делать шпалы, расскажет и наглядно покажет Пантелей Петрович Косоротиков, — уважительно объявил комиссар. — Дело ему знакомое, в свое время приходилось заготавливать в лесу дерево для шпал.
Теперь наука эта пригодится и нам. Косоротиков так сноровисто пилил, рубил, обтесывал шпалы, что ближайший его друг, Никита Сазонович, только диву давался:
— Оказывается, Пантелей, никак поговорка «нехоженый лапоть» не подходит к тебе, только вот фашиста бояться перестанешь, в ружье свое поверишь, так и вовсе молодцом станешь. Ты смотри, шпалы как фабричные.
Но Косоротиков похвалы не принимал.
— Фабричные!.. Их бы теперь, ежели по всем правилам, пропитать надо антисептиком, от гниения чтоб уберечь, да где уж, раз надо все сделать в сей момент, — и с досады он чуть ли не по самую рукоять всадил топор в толстенное бревно: мол, не привык работать абы как, да обстоятельства вынуждают. — Вот был бы инструмент да время, разве такое можно сделать? Мы, когда дом рубили, что не бревно — загляденье! А уж наличники на окнах… Сережки березы и те не красивше.
Бойцы примолкли. Слова Косоротикова остро напомнили о прежних, мирных, казавшихся сейчас невообразимо далекими, днях. Косоротиков еще раз с силой рубанул топором, и шрамы на его лице, туго обтянутом до неправдоподобия тонкой кожей, побелели.
— А чего, скажи Пантелей, у тебя лицо вроде как у бабы, ты ведь и не бреешься, — докапывается Никита Сазонович.
А лицо у Косоротикова действительно круглое, гладкое с румянцем. И он бесхитростно рассказывает:
