Как ни длинны предзимние ночи, — не успеешь оглянуться, уже рассветает и мглистый день вступает в свои права. Однако нам нельзя было терять ни одного часа. По совету разведчиков, стали прибегать, помимо обычной, еще и к звуковой маскировке строительных работ. Чтобы заглушить стук топоров и звон пил, затевали перестрелку с вражеским передним краем, или выдвигали поближе к окопам фашистов специально оборудованную машину и начинали вести, как шутили бойцы, «радиочас» на немецком и русском языках, или же включали на полную громкость музыку. Пластинки выбирал Степан Сидорович. Он знал в них толк. К слову сказать, в купе у него стоял старенький патефон, и он часто слушал классическую музыку, но если настроение было минорным, он всякий раз слушал любимую свою «Пряху». Что было у него связано с этой задушевной песней? Воспоминания о доме? О жене и двух ребятишках, оставшихся на оккупированной фашистами Смоленщине? Я не решалась спросить его об этом. Знаю только, что пластинка эта заиграна была основательно.
Бронедивизион воевал и строил. У нас были раненые, были и убитые. Огневые выезды иногда приходилось делать дважды в день, а строительство не останавливалось. И вот уже в лесу под Волховом выросла насыпь, на нее были уложены шпалы, рельсы. Запасная ветка в лесу была готова.
Не менее сложным для нас было держать в готовности паровозы. Им не прикажешь переносить трудности войны: профилактический ремонт и промывку следовало делать, как и в мирные дни, строго по графику, вовремя, иначе… Иначе не могло быть и речи о их боеготовности, а значит, и о боеготовности бронедивизиона.
На ремонт и промывку ездили в Бологое и Окуловку, с бронепаровозом уходил и весь бронепоезд. Выезжали с таким расчетом, чтобы попасть в депо затемно.
Там нас неизменно встречали, как самых лучших друзей. Я любила бывать в депо: скрежет обрабатываемого металла, отдававшие чем-то мирным, невозвратимо далеким, синие брызги электросварки, сама атмосфера большого ремонтного цеха, где не взирая на бомбежки, изо дня в день делалась самая что ни на есть будничная, но необходимейшая фронту работа, — все это словно прибавляло сил и энергии. Если рассудить, ремонтники депо тоже были бойцами, только они били гитлеровцев не из винтовок и пушек, а силой рабочей смекалки и все на свете умеющими руками. Не приходилось поторапливать их, напоминать, что времени, мол, уже почти и не осталось, — они сами вели счет минутам, выкладывались на наших ремонтах полностью. Четкий ритм жизни депо, где давно уже не различали, что на дворе, — день ли, ночь ли, — были в моем представлении зримым воплощением лозунга, которым жила в те дни огромная наша страна: «Все для фронта, все для победы!»
В один из дней в депо поехал с нами и комиссар.
— Взгляни!
Степан Сидорович легонько повернул меня: на стене под стеклом, в узкой деревянной рамке, висел портрет Владимира Ильича Ленина. Сколько раз была здесь, а только сейчас разглядела — задымленные, до черноты прокопченные стены изрешечены осколками и пулями, у ворот и во дворе — воронки от бомб, а на портрете ни пылинки…
Я обернулась и встретилась глазами с комиссаром.
— После гражданской войны нас, рабочих, отправили в деревню на хлебозаготовки, — как мне показалось, без всякой связи с происходившим вокруг, сказал он. — Не доезжая Рославля в одной из деревенек, нас встретил низким поклоном старик-крестьянин с окладистой белой бородой: «Пойдемте, граждане рабочие, хлеб для голодающих рабочих готов, и вы можете его забирать». Подумалось: «Нет ли тут какого подвоха? Где же сопротивление?» Но оказалось, у старика два сына в Красной Армии, а он авторитетный мужик в деревне, сам обошел все дома, и, кроме трех кулаков, каждый дал зерно.
Я с интересом слушала комиссара.
— А когда стали мы ссыпать зерно в мешки, старик заволновался, крикнул: «Обождите!» — покопался в куче зерна, вытащил что-то завернутое в новый кусок холстины. И что бы вы думали? Точно такой же, как и этот, — комиссар кивнул на стену. — Всю жизнь буду помнить слова того крестьянина: «Когда Ленин первый раз сказал: фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам, нам сразу понятно стало, что он о народе думает. А когда он потом сказал, что Советская власть должна быть вместе с бедняком, опираться на середняка и идти против кулака, тут он, знаешь ли, открыл дверку в самые наши сердца. Поверил я с того времени в Ленина. Увидеть его не довелось, так сын мне портрет его подарил, я с ним и не расстаюсь, хлеб народный, и то вместе оберегали…»
— Степан Сидорович, расскажите об этом рабочим!
— Ты полагаешь? — комиссар задумался. — Впрочем… — И он пошел в партбюро депо.
По окончании работ у отремонтированного бронепаровоза собрались все находившиеся в тот момент в депо — и рабочие, и наши бойцы.
Комиссар коротко проинформировал рабочих о результатах боевых действий бронепоездов и, помолчав, собравшись с мыслями, сказал: «Смотрю, висит у вас здесь портрет Ильича…»
