Но вот снова откуда-то вынырнули и устремились в голову состава еще два «хейнкеля». И тут меня осенило: ведь в рубке установлен пулемет ДШК! Вместе со связистом стали посылать очередь за очередью в черное тупоносое тело бомбовоза, от которого отделялись громадные каплищи-бомбы. Белыми шариками плясали вокруг него разрывы снарядов, и наши пули тоже летели туда, в этот жалящий рой.
— Еще!.. Еще давайте огня, товарищ помпотех!.. — Охваченный азартом боя, связист уже ничего не страшился.
— Повернули! Утекают! — в дверцу рубки просунулась голова помощника машиниста.
А в паровозной будке, куда мы спустились — царит возбуждение.
— Один чего-то отстал… Не, не улетает… Тянется… Видно, подбит!
— Да, тянется, — говорит второй помощник машиниста. — Подбит, это точно. Значит, тут тебе и могила.
— А вы видели, как наши сначала крыло отбили, а потом он весь штопором и в землю врезался, а вместо него в небо только дым и огонь поднялся. Вот бы всех так.
— А как он заходил нам в голову. Но когда Иван Алексеевич дал задний, он от злости даже захлебнулся, совсем затих и уже потом начал разворачиваться…
Все говорят, перебивая друг друга. Ведь первый бой выдержали, и самолет противника сбили!
— Может, и два сбили, — спокойно замечает Иван Алексеевич, не снимая руки с реверса. — Правильно, ребята, нам командир говорил, когда мы из Москвы выезжали: «Помните, мы противнику видны, как на ладони, поэтому нужно бдительно нести свою службу и не забывать, там нас прикрывала Москва, а сейчас мы сами должны с воздушным противником сражаться».
Вот так оно и случилось и может в любой момент случиться.
Мы остановились на станции Мста и только сейчас увидели: уже утро, кругом белым-бело. На станции пожар. Туда посланы наши бойцы. Мы осматриваем состав.
— Видал, осколок только след оставил на броне, — замечает кто-то.
На одной из платформ с имуществом пробило осколком крышку буксы, течет смазка. Как бы не повредило шейку подшипника.
Растерянности нет, все предельно возбуждены, посматривают в небо, слух напряжен, но работают. А на следующем перегоне видим: появились «хейнкели», их зенитчики второго бронепоезда встречают сильным огнем, и враг вынужден разворачиваться на запад. Бомбовый груз свой сбросили, правда, в стороне от железной дороги.
— Срабатывает немецкая пунктуальность, раз полетели на задание, то его надо выполнить, если не на цель бомбы сбросить, то в белый свет, — говорит подошедший сюда комиссар. Он стоит тут же с командиром и наблюдает за вторым бронепоездом.
Под платформой уже орудуют ремонтники.
— Надо быстрее заканчивать ремонт и уходить с этого участка пути, — торопит их командир.
Мимо платформы проходят солдаты, офицеры, каждый что-то исполняет и одновременно делится впечатлениями от первого налета.
— Эх, были бы у нас более быстрые пушки и более сильные, а то ДШК и 37-миллиметровая, — сокрушался самый молодой зенитчик. — Мы бы им дали здесь прикурить.
— Ты, Еремей, говоришь, а каких ты пушек хочешь и сам не знаешь. Комиссар рассказывал, что солдат из обыкновенной винтовки сбил такого же «хейнкеля». Вот это дело! — восхищается другой зенитчик.
— Был бы хотя бы один наш «истребок» и будь здоров, ни один из этих фрицев не ушел бы отсюда, — мечтает пулеметчик.
А командир зенитного орудия слушал, слушал и даже обиделся на своих бойцов.
— Да вы что, ведь один самолет сбили, значит можно было и все три, только надо спокойнее стрелять. Вот ты, Ромка, чего-то голову вроде втягиваешь в шею. Это стойка негодная — его надо быстро и зло брать в перекрестие коллиматора, дать упреждение и решительно стрелять. Видел, как наш командир бронепоезда встал к ДШКа и стоял, будто ноги вросли в пол, и в то же время свободно. Самолет, конечно, от его очереди загорелся, хотя я и сам стрелял, но его очереди ложились кучнее. Надо дело так соображать — от прямого нападения не уйдешь, от осколка, можно сказать, защищен — чего же его бояться, его бить надо, понимаешь, и тогда и этих пушек на него хватит.
— Да ты, сержант, прав. Но не думай, что я боялся, уж очень хотелось его сбить…
— А черт-то, видать, не так страшен, как его малюют, — засунув по своему обыкновению обе руки под нетуго застегнутый, чуть свисающий ремень, к нам подошел комиссар. — Сбили-таки фрица!
Вроде бы ничего особенного не сказал Степан Сидорович, а бойцы заулыбались: как-никак выдержали испытание бомбами, открыли боевой счет.
— Спервоначалу меня всего аж затрясло, вот-вот, думаю, угодит в нас бомба — и крышка… А схватил винтовку, стал палить по нему, честное даю слово, все как рукой сняло, — поделился с комиссаром повар Никита Сазонович.
Не одолел страха только боец Косоротиков: о ружье и думать забыл, согнулся в дугу, а как только состав остановился, — кубарем скатился с вагона вниз и ничком на землю, хотя самолетов над нами уже и след простыл.
— Эх ты, лапоть нехоженый. Чего ж ты лежишь весь на виду? Гляди, снесет тебе фрицюга это самое место, всю жизнь стоять придется. — Никита Сазонович, поднимая Косоротикова, поучал: — Его, паразита, с винтовкой надо встречать!
