Я и верила и не верила своим глазам: путь за нами был расчищен, и туда, назад, к стоянке бронепоездов, стремительно неслись черные стрелы рельсов.
Взмахом руки комиссар приказал всем лечь на платформу, и это было сделано вовремя: поезд двигался теперь с нормальной скоростью, а на колючем ветру люди могли пострадать не меньше, чем если бы попали под огонь. Но, честное слово, захлестнутые радостью, мы не замечали ни ветра, ни холода: наш снегоочиститель, повинуясь ритму движения паровоза, то замедлявшего, то ускорявшего свой бег, исправно выполнял «дворницкую» работу, а это означало, что никакая пурга, никакие метели отныне бронепоезду не помеха. Золотые руки рабочих… Держат ли они винтовку, нажимают ли на гашетку пулемета, плавят ли металл, орудуют ли отбойным молотком в шахте, — поистине, нет ничего неодолимого для наших рабочих, для ленинской рабочей гвардии, — невольно думалось мне, глядя на работу снегоочистителя, сделанного в фронтовых условиях.
Бронепоезд между тем мягко замедлил ход, остановился, лопату-лемех перевесили на противоположный конец состава — и мы двинулись в обратный путь.
Не скажу, что перевешивать лемех было легко. Куда там! Руки пристывали к металлу, а надень рукавицы, — семь потов сойдет, да так ничего путного и не выйдет.
Впрочем, нам вообще ничто не давалось легко: железнодорожные ветки в лесу, по мере продвижения к новым огневым позициям, мы прокладывали через болота, под обстрелом противника, теряя боевых товарищей. Едва научившись валить деревья и тесать бревна, принялись сооружать дома в лесу, а стояла уже глубокая осень, небо не просыхало, ну и естественно, мы тоже понатерпелись всякого. Шла жестокая война.
О Волховском фронте немало написано страниц, и в любой из них сказано о дорогах этого фронта. Топкие болота и трясины, а двигаться надо и не просто передвигаться, а воевать. Дороги вымощены настилом из жердей, и езда по ним о, как тяжела! Но сделать их еще тяжелее.
В этой титанической работе участвуют не только «боевые трудяги» саперы, но и представители всех воинских частей и иногда привлекается прифронтовое гражданское население — только такое единство усилий помогло проложить хоть эти дороги, что давало возможность кое-как двигаться машинам и боевой технике.
Танковые части продвигались по своим «дорогам». И до чего же им было трудно, и какое горячее сочувствие они вызывали в наших сердцах, хотя для танков вроде непроходимых дорог нет, но здесь и они с трудом вытягивались из топи.
Мы их видели на марше, и не раз, а вот каково им в атаке на этих дорогах! В один из боевых выездов наш бронедивизион поддерживал наступление пехоты и танков. Наконец-то увидим танковый бой!
Все мы были близки к танкистам, входили в танковый род войск, носили танковую форму и воевали на танках, только установленных на железнодорожных броневых площадках. И, конечно же, мечтали воевать на настоящих танках.
Моя мечта служить в танковых частях не покидала меня с момента работы над броней еще в гражданских условиях, и потому я по-особому отнеслась к совместным действиям с танкистами в этом бою.
Мы выехали на огневые позиции, когда ночная мгла окутывала все вокруг и перемещалась, уступая место рассвету.
Только машинист включил стоп-кран, как огонь из всех наших орудий понесся в сторону противника, а вслед за нами повела огонь артиллерийская бригада, расположенная по соседству. Командный пункт флагманского бронепоезда лихорадочно плясал, звенела в гуле снарядов броня. Мы изъяснялись только мимикой и, не отрываясь, наблюдали за полем боя, одновременно поддерживая связь со всеми своими подразделениями. И тут словно видение — мы увидали в стереотрубе неподвижный наш «КВ». Царь танков — огромный, мощный, он стоял на этой ничейной полосе застывший, беспомощный, молчала и его пушка.
Все взывало о помощи. Надо бежать к танку, что-то делать, но выручить, спасти — иначе нельзя! Танк стоит как обреченный, фашисты расстреляют его в упор, и он погибнет на наших глазах.
И тут, словно почувствовав наши переживания, по рупорам донеслись новые данные стрельбы. Огонь орудий был перенесен на прикрытие нашего танка. Команды поступали из наземного наблюдательного пункта.
Враг ответил сильным артиллерийским огнем. Стоило же чуть приоткрыться люку башни танка как градом ударяли вражеские пулеметные очереди. Стало понятно — фашисты хотят, что называется, захватить наш танк живьем.
В это раннее утро шел мелкий упорный дождь, в воздухе, казалось, висела чистая муть. В низине над лугом и болотом паутиной стелился, все время сгущаясь, туман. Над Волховом лежала белая пелена, и с противоположного берега — со стороны противника — видимость была явно плохой, однако танк им все же виден был, и пулеметные очереди ложились довольно кучно вокруг него.
Все внутри твердило: надо идти на помощь экипажу.
Но командир на наши просьбы разрешить подобраться к танку жестко ответил:
— Занимайтесь своим делом.
И тут мы заметили, — кто-то все же перемещается по болоту, ползет, катится, словно колобок, с пригорка, подбирается к танку.
