Не успели перевести дух, как переправившиеся через Волхов разведчики обнаружили новые огневые точки врага, и от двух захваченных «языков» мы узнали, что поблизости, на одной из станций, гитлеровцы развернули большие материальные склады, там скопились эшелоны с только что прибывшими из Германии войсками и воинским снаряжением, все пути забиты вагонами с боеприпасами. Судя по всему, здесь у врагов была крупная база снабжения.
Надо было уничтожить все это. Но как? Узнав, что станция эта для наших пушек недосягаема, разведчики попросили командира дивизиона разрешить им в честь наступающего праздника Октябрьской революции, пробраться туда и подорвать эшелоны гранатами.
— Нет, здесь надо действовать по-другому, — сказал командир. — Достать эту станцию сильным артиллерийским огнем. А это можно лишь в том случае, если нам удастся нарастить железнодорожное полотно и увеличить прицельную дальность огня.
— Сделаем, товарищ командир!
Как на зло, все на этом участке и далеко окрест было выжжено дотла, к тому же пристреляно артиллерией противника. Так что работать предстояло на открытой, ничем не защищенной местности. Выстроив дивизион, командир, в виду особой опасности задания, предупредил:
— Приказом назначать людей не буду. Кто пойдет добровольцем на это дело, сделайте шаг вперед.
И весь дивизион, как один человек, сделал этот решающий шаг.
Мы отобрали двенадцать бойцов. Среди них был и старший машинист Иван Алексеевич. Работали под прикрытием артиллерии, по ночам. По мере наращивания пути усилился артиллерийский обстрел и с вражеской стороны. У нас появились раненые, осколки настигли и Ивана Алексеевича. «Как же вы тут без меня?» — отвечал он на уговоры уйти в медсанбат и, перевязавшись, снова занял свое место. Никто не дрогнул, не спасовал.
Приближалось седьмое ноября, и мы спешили уложить последние метры рельсов.
В канун праздника немецкие самолеты жестоко бомбили район, в котором действовал наш дивизион, но нам удалось целыми и невредимыми выдвинуться по продленной ветке на новый рубеж.
— Город Ленина в блокаде, — услышали мы голос нашего командира. — Там гибнут дети, женщины, старики… Гибнут от обстрелов и бомб, от голода и холода… Отомстим за это врагу! Огонь!
Прогремел мощный залп, за ним — второй, третий, лавина огня устремилась в стан противника.
— Смотрите! — комиссар впился глазами в трепещущий вдалеке на ветру алый стяг.
Надо ли говорить, какие чувства владели нами! Там, в захваченном фашистами селении, какой-то смельчак в честь великого революционного праздника с риском для жизни поднял красный флаг — призыв к борьбе, к победе.
— Смерть фашистам! За нашу Советскую Родину!..
На орудийных стволах погорела краска, пороховые газы заполнили боевые отделения, дышать нечем. Но пушки продолжали стрелять, и если падал наводчик, его заменял заряжающий… С яростью, с ожесточением дрались все: от командира до ремонтников. Таких мощных огневых налетов, как этот, Октябрьский, наш бронедивизион еще не знал. Мы хорошо встретили праздник!
Вражеская артиллерия спохватилась, но поздно: мы уже успели отойти в укрытие, а там, на станции, все полыхало, и долго еще рвались снаряды, довершая начатое советскими бронепоездами.
Мы возвращались после этого боевого налета на базу в приподнятом настроении. Не доезжая километра полтора, машинист затормозил состав: казалось, не туда попали. Вокруг все было изрыто воронками, пахло гарью, вверх тянулись болотные испарения и только всмотревшись сквозь них, разглядели нашу «рощу» — базу дивизиона, она стояла не тронутая, а вокруг все было выжжено.
— Вначале думал, пройдут, не заметив нас, но вскоре понял, что мы обнаружены, и тут же открыли огонь со всех зенитных установок, пулеметов, винтовок, — докладывал командиру дивизиона дежурный офицер штаба, а Косоротиков бросился к платформе, где монтировался пулемет ДШК и вел удивительно меткий огонь, — этот факт старший лейтенант выделил особо.
В штаб к командиру вызвали Косоротикова. Вначале он стоял по стойке «смирно», на вопросы отвечал сбивчиво, волновался, а затем, увлекшись, забыв о воинском ритуале, осмелел и начал:
— Понимаете, я увидел его, летит прямо на нас, вначале вроде ноги даже пошатнулись, а потому думаю, нет, этому не бывать, и вспомнил про ДШК, что устанавливали, я прямо к нему, к родимому, а тут, смотрю, боец Юртаев: «Подмогни, говорю, дружок». И знаете, увидел я тот вражеский самолет прямо в перекрестье, будто надо мной, чуть бы он замешкался, так я бы его насквозь, а вот упреждение куда дать, не мог никак уразуметь, думал вперед подастся, а он, анафема на его голову, ушел назад. Вот оно как получилось, — закончил свой доклад Косоротиков, которого командир выслушал с еле сдерживаемой улыбкой.
Но главное чувствовалось, что боец освободился от сковывающего его груза, победил страх, почувствовал свою силу над врагом, понял, что она в его трудовых крестьянских руках, в любви внутренней, непоказной к отечеству и эта сила должна сейчас быть направлена на борьбу с фашистом.
