В бронедивизионе тоже поначалу «раздевали» и «разували» поврежденную вражеским огнем боевую технику, немало сил пришлось положить, чтобы покончить с этим. Когда ехала сюда, мне и в голову не приходило, что могу столкнуться с тем же у танкистов. А тут — на тебе! От негодования все во мне кипело. Подлили масла в огонь и слова повстречавшегося раненого механика-водителя: «Может, подмогнете чем нашей машине, самый бой, а она стоит…»
— Прекратить! — с неожиданной для самой себя силой скомандовала я, и — бегом к танку.
Возившиеся с гусеницей танкисты обернулись, а сержант, что стоял на машине, спрыгнул на землю да так и застыл, то ли от удивления, то ли от радости, что нежданно-негаданно подоспела помощь. Сообразив, что, видимо, надо бы доложить, что тут происходит, он было вытянулся в струнку, но не смог совладать с собой и выпалил одним духом:
— Видите, что делается, товарищ инженер-капитан и вы, товарищ старший лейтенант?! Да разве можно стерпеть такое? Машина-то наша исправна. Ну пробито днище в том месте, где передний люк лаза, ничего другого, можно сказать, не повредило, а они уже не только до траков, и до аккумуляторов добираются…
Как выяснилось, командир ремонтного взвода уехал на подвижную ремонтную базу, а младший лейтенант, командир третьего танка, которого он оставил вместо себя, ничтоже сумняшеся, разрешил «раскулачивание».
— Так ведь и водителя и командира этой машины ранило, все равно ей пока в бой не идти, — спокойно втолковывал он невесть откуда свалившемуся на его голову инженер-капитану. — А нам несколько траков заменить нужно.
«Ну и брехун ты, товарищ младший лейтенант, — думаю я, глядя ему прямо в глаза. — Зачем же траки менять? Дорога — лучше и не надо, идет бой, каждая машина на счету». Но молчу, ожидая, что еще скажет он в свое оправдание. Поеживаясь под пристальным взглядом, младший лейтенант замялся, покраснел до корней волос, однако не спешил расписаться в неправомерности своих действий, хотя теперь голос звучал у него уж не так решительно:
— Двигатель наш забарахлил, мы сейчас только разобрались, в чем дело, а пока проверяли подачу топлива, решили заодно заменить истертые траки.
— Нечего толочь воду в ступе! — резко оборвав младшего лейтенанта, я забралась в танк: механизмы управления не задеты.
— Практически машина в порядке, — подтверждаю я, вылезая наружу.
Сержант, оказавшийся командиром орудия, — он уже успел сообщить мне, что до войны работал слесарем на шарикоподшипниковом заводе, — по-рабочему дотошно проверяет каждый узел, и все не может успокоиться:
— Это, товарищ инженер-капитан, такая машина, рассказать трудно, одним словом, боевая, счастливая машина. Она у нас… — У него не хватает слов выразить свои чувства, и, глядя, с какой любовью он обтирает ветошью пушку, я невольно вспоминаю наш конвертер «Добрыню»: точь-в-точь, как у сержанта добрели глаза у рабочих, когда они устанавливали опытное днище…
Тщательно осматриваю танк: в передней стенке башни вмятина от снаряда; справа в боковой стенке, ближе к основанию башни, откушен кусок брони; потрескалась, потемнела краска на стволе пушки, поистерлись траки… Ну и дала же жару противнику эта машина! Невольно проникаюсь уважением к ней, и вдруг ловлю себя на мысли, что решение мое созрело: машина должна уйти отсюда вместе с теми двумя, что стоят поодаль, она еще может, должна бить врага.
«Не волнуйтесь, не обидим вашу счастливую машину», — хочется мне сказать сержанту, но что-то мешает произнести вслух эти слова. В дни стажировки на Кубинке произошла у меня осечка. Вела «тридцатьчетверку», все как будто бы шло нормально, вполне благополучно спустилась в лощину, а на подъеме включила — надо же! — заднюю скорость. Мгновенно исправила ошибку. Но ведь было такое? Да, было, однако и на следующий, и на пятый день водила машину, как говорится, без сучка и задоринки, не получила ни единого замечания. Так чего же тут раздумывать, испугалась, что ли? Нет! Тогда садись за рычаги!
Попросила у сержанта шлем, по карте мы определили направление, в котором предстояло двигаться.
— Не делайте этого! — взмолился Володя, как только до него дошло, что я намерена не просто испробовать машину, а вести ее в часть, иными словами, в бой.
— Вы же еще и командиру не представились. И притом никто и понятия не имеет, в качестве кого вы назначены в наш полк!
Услышав, на какую должность, Володя умолк, а потом заговорил еще более настойчиво:
— Тогда разрешите мне.
Разумеется, я не могла разрешить ему этого. Контузия, полученная при аварии нашего «виллиса», давала о себе знать, он еле держался на ногах.
Между тем командир орудия подозвал к себе члена этого же экипажа, это был заряжающий, и одним прыжком — их словно ветром понесло — оба они очутились в машине. Забралась и я в танк через люк механика-водителя. Удобно уселась на место водителя, а командир орудия и заряжающий в один голос:
— Вот теперь, товарищ инженер-капитан, вы настоящий боевой механик-водитель.
