Утром, на рассвете, на окраину Россоше снова двинулись немецкие танки с той стороны, где стояла машина Вершинина. Экипаж не растерялся и встретил врага огнем, загорелся «фердинанд». Но следом идущий попал снарядом в люк механика-водителя. От второго попадания танк загорелся… Погиб весь экипаж. Погиб и Коля Вершинин — бесстрашный советский воин. На его счету были десятки уничтоженных боевых машин противника.
Как-то корреспондент армейской газеты все допытывал его:
«Расскажи, как же ты так воюешь, что сам и машина твоя цела, а врага бьешь нещадно». — «Так не только же я врага уничтожаю. Мы все так воюем. А вообще это больше Витя, — он как даст по противнику, так танк и горит. У нас с ним как бы единое, сердце, горящее ненавистью к врагу, единый глаз, нацеленный на уничтожение врага и единое стремление сохранить нашу «родную коробочку», дойти с ней до Берлина и уничтожить врага в его же собственном логове. Я развертываю машину так, чтобы она была не по зубам врагу. А Витя доворачивает ствол орудия и бьет наверняка. Вместе все время воюем и приспособились».
Знакомое это слово «приспособились». Когда совершенствовала свое вождение тапка с помощью Вершинина, он все приговаривал: «А вы, товарищ инженер-капитан, приспособьтесь да так, чтобы лучше сидеть, лучше видеть и легче работать рычагами, а главное, чтобы все делалось автоматически, без задумки. Одно только держать на уме: «уничтожить врага!»
После боя за Степановку в Вороновицах он обратился ко мне как-то застенчиво, и в то же время прямо глядя своими синими в черных густых ресницах глазами, и передал заявление. «Перед лицом опасности, громя врага, очень хочу быть членом Коммунистической партии», — просил моей рекомендации.
«Рекомендую тебя, Коля!» — твердило все внутри меня.
Бой за населенный пункт Россоше продолжался почти целый день. Противник всеми силами стремился удержать этот район железнодорожной рокады Казатин — Умань.
С вводом в бой корпусных резервов — во второй половине дня Россоше в третий раз было нами полностью освобождено. Полк продолжал отражать атаки противника и медленно продвигался в направлении районного центра Зозов.
А на окраине Россоше навечно остался любимец нашего полка, лучший механик-водитель комсомолец Коля Вершинин.
Смотрю на этот наскоро насыпанный холмик земли. Он окружен тремя молодыми стройными березками — живой памятник погибшему экипажу танка Вершинина, смотрю и не верю в жестокость свершившегося.
Сколько, сколько же их таких близких и дорогих оборванных войной молодых жизней осталось на дорогах войны, на Украине, родине моей!
Братские с общим деревянным памятником, с наскоро прибитой жестяной звездой, одиночные холмики, покрытые хвойными ветвями — не забыть их, не забыть!
Сколько пуль в траурных залпах выпущено в ничем не повинное небо, наедине с которым остались мои боевые друзья!
Стою здесь, у этой братской могилы. Руки сжимаются до боли, из сердца рвутся проклятия ко всем тем, кто развязал и развязывает войны на мирной земле.
Будьте же прокляты, враги мира, будь вы прокляты оборванной жизнью фронтовых товарищей, сердцами нашими, почерневшими от горя!
Огнем и железом испытывалась стойкость наших воинов, кровью отвоевывался каждый клочок родной земли — ряды наши редели. Фашисты в эти тяжелые дни января 1944 года сбрасывали не только бомбы, но и листовки, трубили в рупора, призывали сложить оружие: «Все равно не выдержите силу нашего танкового удара».
Мы выдержали. Об эту выдержку и стойкость фронтовиков разбился, вдребезги разлетелся, в пламени горящих «тигров» и «пантер» уничтожен был этот контрударный «кулак» фашистских танков.
— С победой, родные! — встречали нас в освобожденных селах, хуторах, где, казалось, после жестокого боя нет ни одной живой души, но из погребов, из картофельных ям с опаской выбираются изможденные, оборванные люди и со слезами радости встречают своих.
— Вэрнулыся сынкы… О, господы, — и маленькая высохшая женщина падает ниц, целует родную, теперь уже свободную землю. «То тетка Варвара», — слышится шепот в толпе.
— Два сына у нее в Красной Армии, и как же здесь над ней издевались, а перед уходом сам староста хату ее поджег. И моя вот горит, ну и пусть, лишь бы вернулись наши. Хаты новые построим, — говорит молодая женщина, успокаивая и поддерживая тетку Варвару.
Под тыном лицом кверху лежит убитый фашист, пуля его настигла здесь. Лежит широко раскинув руки и ноги, а рядом коптящий факел…
Люди подходят к нам, обнимают, целуют. Убитого врага не замечают — падаль.
Бойцы тушат пожары, снимается оцепенение и обреченность с людей, они тоже начинают спасать свой кров, собирать свое имущество, разбросанное и растоптанное — к ним возвращается жизнь.
Старик и мальчишка-подросток привели двух полицаев, народ окружил их — глаза сухие, возмущенные. Вперед вышла женщина, ее двух дочерей четырнадцати и шестнадцати лет угнали в Германию — их выдали эти полицаи.
