У меня тоже пальцы побиты, но я заставляю себя не смотреть на них, и тогда начинает получаться. Постепенно получается и у Брони. Все идет по народной пословице: «Глаза страшатся — руки делают».
Несколько легче усваивалась работа напильником, не так страдают руки, хотя и здесь не обходится без кровавых мозолей.
— Что же ты так прижимаешь напильник, так и с места его не стронешь и не качай его как люльку — вверх, вниз. Стань свободно, удобно, закрепи хорошо деталь в тисках и плавно, не сильно прижимая, работай руками и тогда ровным, гладким зеркалом засверкает твоя деталь.
Мы переходили от станка к станку, научились затачивать инструменты, особенно сложной оказалась заточка резцов, но и ее одолели. От простого к более сложному, умело, внимательно, терпеливо вели нас мастера, готовя «строителей своего государства», как выражался Андрей Тимофеевич.
Высокий, худой, с легкими седыми волосами, в очках, которые постоянно сползали у него к кончику носа, хотя железные дужки были прихвачены за ушами веревочкой, Андрей Тимофеевич разговаривал с нами всегда серьезно, внимательно глядя поверх очков бледно-голубыми глазами. К своему инструменту он учил нас относиться как к существу одушевленному.
— Вот ножовка, она должна блистать красотой, а у тебя она плачет кровавыми слезами — мокрая, ржавая… Такая, она тебе в работе не помощник.
Он говорил так убедительно, ненавязчиво, что мы и сами видели: ножовка действительно нами обижена. Какой ни возьмешь инструмент в руки, обязательно вспомнишь о ножовке и чистишь, чистишь до блеска. А после того и работу тоже стараешься довести до блеска.
— Мастерские — ваш второй дом, — говорил старший мастер. — Здесь должно быть опрятно и чисто. — С работы не отпустит, пока порядок не наведешь на своем рабочем месте.
У небольшой паровой машины мастерских мы по очереди дежурили вместе с мастером. Как он выслушивал ее! Как чистил, с какой любовью подбрасывал уголек и при этом говаривал:
— Надо подкормить нашу матушку, ведь она дает энергию станкам, литейной мастерской, всему нашему хозяйству.
Уголь подбросит, на термометр посмотрит, на манометр, не упало ли давление, и затем ходит, чистит, смазывает и незаметно нас всему учит. И мы полюбили нашу «кормилицу», наши мастерские. Кто нарушал порядок — отправлялся на дворовые работы.
— Давай, давай, Петенька, поработай еще по двору, а то, видно, мало каши поел, — предлагал Андрей Тимофеевич и чуть улыбался при этом, глаза его как бы говорили: «А ты думал, тебя шутя учат, — нет, брат, тебя в специалисты готовят, в будущего руководителя — вот так, дружок!»
Был в нашей группе паренек, перешедший из другого интерната, — Сеня Самусенко. Паренек способный, делал все быстро, но часто озорничал. То, не спросив мастера, запустит станок на предельную скорость, то начнет снимать слишком толстую стружку и сломает резец. Мы удивлялись: как ему удается скрывать от Андрея Тимофеевича свои проделки? На замечания ребят Семен отвечал насмешками. Однажды он запорол три детали, но даже это умудрился скрыть от старшего мастера.
И вот настал день, когда всем нам велели остаться после работы в цехе. Андрей Тимофеевич собрал нас в кружок и торжественно объявил о присвоении нам разряда по токарному делу. Со свойственной ему неторопливостью старший мастер огласил по списку фамилии. Все, кроме одной.
— Андрей Тимофеевич, вы забыли Сеню Самусенко.
Поверх очков тот посмотрел на Самусенко. Сеня молчал.
— Как думаешь, Семен, почему я забыл тебя назвать?
— Не знаю.
— Не знаешь? Тогда придется пояснить. — И, как всегда, негромко, беззлобно и убедительно старший мастер перечислил художества Сени. Значит, он видел, он замечал! — Ты, Семен, не меня обманывал, а работу, наш труд, из которого складывается народное богатство. Это, брат, дело плохое, от него большой вред государству. Кончать надо с таким…
Нам очень понравились эти справедливые слова, мы всей душой приняли их и еще больше полюбили работу в мастерских. Иногда случалось, как и в первые дни, хаживали с разбитыми пальцами, но все равно были довольны и даже счастливы.
Вот четырехгранный угольник — он отшлифован до блеска. На нем закреплена тоненькая пластинка, изящная, наверху с закруглением. Пластинка эта одной стороной является линией биссектрисы, то есть делит угол пополам. До чего мне кажется красивым это «творение» и сколько труда в него вложено!
— Оля, дай-ка мне свой угольничек, надо быстрее разметить заготовки, — это мастер просит, а детали эти идут на изготовление соломорезок, выходит и я участвую в общем труде.
Работали по шесть часов через день (в остальные дни занимались в школе), но незаконченной работы никогда не бросали.
Как-то весной поступил заказ на запасные детали для сельскохозяйственных машин. На рабочее собрание пригласили и нас, ребят, уже имевших разряд.
