Когда утих первый буйный порыв, все чинно уселись на скамейках. Правда, время от времени кто-нибудь вскакивал, выбегал из столовой — посмотреть, не идет ли, но возвращался ни с чем. День угасал, постепенно темнела за окнами зелень нашего сада, а мы все сидели… Сидели и ждали.
Не выдержала порывистая моя подружка Броня. Схватившись за светло-русые свои косички и подняв их кверху, она выбежала на середину столовой и воскликнула (где только она услышала эти слова?):
— Эх, и тяжела ты, шапка Мономаха!..
Да так и застыла: как раз в этот момент в дверях показался Иван Калинович. Он тоже остановился и удивленно смотрел на Броню, на всех нас. А мы на него. Его глаза за стеклами пенсне казались огромными, густые нахмуренные брови придавали лицу строгость. Но вот Иван Калинович подошел поближе.
— Это что еще за представление? Друзья, извольте объяснить мне, в чем дело…
Мы оторопели. Встали, как полагается при появлении старшего, а сказать ничего не можем.
И вдруг этот важный, неприступный, как нам казалось, дядя расхохотался. Он так хохотал, что его всего сотрясало, хохотал до слез. Наконец перевел дух, снял пенсне, вытер платком глаза, протер стекла и обратился к Броне, которая все еще стояла ни жива ни мертва посередине столовой и все еще держалась руками за свои косы, как за опору:
— Говоришь, шайка Мономаха тяжела? — Он повернулся ко всем нам. — А какого мнения, позвольте вас спросить, вы о ней, о шапке Мономаха?
И хотя никто из нас не знал, что это за шапка и кто такой Мономах, нам сразу стало весело, легко и хорошо с этим человеком. А Иван Калинович уже опустился на приготовленный для него стул, показал рукой, чтобы и мы сели, и начал рассказывать о театре: почему даже взрослые люди, не только дети, верят тому, что видят на сцене, для чего человеку нужен театр, для чего вообще нужно искусство…
Под конец услышали от него такое:
— Рос я, как и вы, без родителей. Тяжелое тогда было время, и тяжелая жизнь досталась таким, как я… Ваша судьба иная, вы счастливые, вы родились с революцией, у вас нет сиротства. Само государство о вас заботится.
Встал, походил немного и продолжал убежденно, разговаривая с нами, совсем как со взрослыми:
— Есть святое слово, ребятки, всего два слога в нем. И звучит оно почти одинаково на многих языках — «мама». Не забывайте же, ребята, ту мать, что вас растит и направляет на жизненный путь, — Родину-мать.
Его волнение передалось нам. Иван Калинович уже попрощался, пожелал нам успеха в жизни и ушел, а мы сидели притихшие…
Когда мы подросли, нас перевели в Дом рабочего подростка и начали обучать ремеслам. Некоторых — шитью, а почти всех мальчишек и меня с Броней направили в мастерские, построенные рабочими литейно-механического завода специально для ребят.
Это было длинное одноэтажное здание с черепичной крышей и мелкими квадратиками стекол в окнах. Впритык к нему возвышалось здание повыше, с железной крышей, с трубами вагранок — это был литейный цех. Здесь же — печь для сушки опок и шишельная. К вагранкам пристроена железная лестница, а на ней — площадка для загрузки материалов. Отсюда видно все далеко вокруг, и как же интересно стоять здесь и наблюдать!
Механический цех в одноэтажном здании самый большой — здесь строгальные, сверлильные и токарные станки. На противоположной стороне, у окон, — верстаки слесарного цеха. У каждого станка, верстака — ящики для инструмента, а в точильной — наша раздевалка. Все в мастерских, начиная от земляного пола до станков, инструмента, окон, блестит чистотой, во всем чувствуется твердый порядок.
При входе висит портрет Ленина.
Новичков приводит сюда старший мастер, Андрей Тимофеевич. Подробно и обстоятельно объясняет, чему надо здесь научиться, и, указывая на портрет, заключает: «Это Ленин для вас сделал, и вы должны так учиться, чтобы оправдать его заботу о вас».
Но в цех новичок допускался не сразу. Сначала во дворе учились пользоваться молотком, напильником. Тут тоже стояли верстаки с тисками и инструментами.
— Бить молотком по шляпке гвоздя или по зубилу — дело, ребята, вроде немудреное, а не умеючи не ударишь.
И мастер берет руку новичка в свою и показывает: вот как надо бить! Кажется просто, — чему тут учиться? Но стоит самому взмахнуть молотком, как попадаешь не по зубилу, а по рукам, по косточке указательного или большого пальца. И больно, и злишься на себя — такой пустяк, а сделать хорошо не можешь.
— Нет, ребята, это не пустяк. Вот Леня держит молоток у самого бойка, схватил его за самую шейку. Так удара не получится. А ты не зажимай его, держи свободно, немного дальше от середины ручки, дай взлететь бойку от размаха твоей руки, а глаз нацель на предмет, по которому бьешь, и бей смело, о пальцах не думай. Вот видите, Броня смотрит только на пальцы — и они все в крови.
Моя бедная названая сестренка, оставаясь наедине со мной, плачет.
— Не могу, Оленька, не получается у меня.
