— Хворост, ребятки, — это зимнее солнце; чем больше соберем его, тем больше будет у нас тепла, — говорит Вера Александровна.
В своей ношеной солдатской стеганке, в чиненых-перечиненных сапогах мерзнет наша воспитательница, даже губы синеют, но работает и нас подбадривает, следит, чтобы не простыли.
Мы тоже одеты во что попало и тоже зябнем, но пример мамы перед глазами, и ребята стараются вовсю, хотя кое-кто и хнычет, тянет: «Хочу домой». Греемся у костра, с аппетитом уплетаем печеную картошку, запивая чаем с «та́ком», и снова за работу.
Возвращаемся, неся каждый вязанку хвороста, и с веселой песней входим на нашу любимую, Фабричную улицу. По дороге встречаем рабочих литейно-механического завода, городской электростанции — это наши соседи, они тоже закончили свой трудовой день и добродушно нас приветствуют:
— Здорово, рабочий класс!
— Молодцы, ребятки, зиму теперь подогреете.
— Давайте, детишки, вашу поклажу.
Это мастер литейного цеха дядя Михась. Он забирает наши вязанки и затем привозит их на ручной тележке к самому дому; иногда еще каждому по леденцу даст. Это наш самый частый гость.
Большие руки дяди Михася всегда что-то делают, а когда он гладит кого-нибудь из нас по голове, они такие родные… Он часто поет с нами песни. Особенно любит «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю…»
Поет он красивым голосом, и слова «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю» идут, кажется, из самого сердца. Когда же восклицает:
становится совсем молодым.
Мы тоже полюбили эту песню и даже выступали с ней на клубной сцене. А до чего ж интересно разговаривать со старым литейщиком!
— Дядя Михась, почему у вас на руках такие синие ручейки?
Смотрит он на свои натруженные руки, и перед глазами — его жизнь: только работа, а детства, юности как не бывало. С девяти-десяти лет уже батрачил у помещика. Мальчик был рослый, дадут ему два ведра — и таскай воду скоту в стойла. Ведра чуть до земли не достают, все плечи оттягивают — тащи! Зимой в мороз по тридцать — сорок раз в день от колодца к коровнику и конюшне вышагивал.
Подался в город. Поступил на механический завод в литейный цех. Платили литейщикам больше других, но работа тяжелая — пыль, газы, жара. «Из вагранки нальют в ковш жидкого чугуна пудов семь-восемь, температура металла более тысячи градусов — льется, как жидкая сметана. Поставят ковш в рогач с двумя ручками, и мы с напарником ходим от одной опоки к другой, где заформованы разные детали, заливаем… А ковш надо держать не шелохнувшись, чтобы ровная была струя, спешить нельзя. Ноги жжет раскаленный земляной пол, порой спецовка горит на тебе, получаешь ожоги, а сам только сцепишь зубы и терпишь — иначе штраф, увольнение… Вот так-то, малявки… От этого и синие ручейки. Кто посильнее да постарше был, тот выдерживал, а вот в шишельной да на формовке, в жаре, пыли и газах, да по десять часов в день, там дети очень болели. И пошла косить малолетних ребят чахотка. Так и мой единственный сынишка за шесть месяцев сгорел от нее».
Слушаем и словно бы видим, как кровью кашляет Коля, сынишка дяди Михася, и понимаем, почему после революции рабочие посадили хозяина завода на тачку и выкатили за ворота.
— А мы, металлисты, просили Советскую власть перестроить хозяйский особняк, в котором они жили вчетвером — вся семья была у него из четырех человек, — перестроить и отдать для детей, потерявших родителей на гражданской войне, а также от голода, болезни и разрухи.
Как раз в этом доме мы живем. Нас пятьдесят семь, но нам не тесно. Комнаты с высокими потолками и красивой лепкой, большими окнами, белыми высокими дверями и настоящим паркетным полом. За выковыривание паркетин наказывают: дом надо беречь, это как бы памятник всем ребятам, погибшим на заводе от непосильного труда. И когда во время дежурства Пети Сахно загорелись дрова, приготовленные для «титана», и начался пожар, мы сами бросились на огонь и потушили его. Трое попали в больницу, но дом наш не пострадал.
Около дома большой фруктовый сад, весной сладко благоухает сирень. Вся Фабричная улица зеленеет и цветет. Одним своим концом она подходит к бульвару. Старые липы, дубы, клены и тополя словно бы обнимаются наверху, над нашими головами. По низу, у подножия деревьев, тянется густой кустарник. Птичий говор не умолкает от восхода до заката солнца.
Кроме литейно-механического завода, электростанции и нашего дома, на Фабричной стоит четыре небольших домика. В одном из них живет дядя Михась. Почти каждый день после обеда мы с Броней, Володей не уходим из столовой, неотрывно смотрим на Веру Александровну — неудобно все время просить об одном и том же.
— Что, опять к тете Поле? — догадывается наша Мама. — Ладно уж, бегите, но через час — обратно. Только не беспокойте там никого…
Тетя Поля — это жена дяди Михася, она часто болеет, и мы приходим ей чем-либо помочь, то ли квартиру прибрать, купить что или просто посидеть.
Как только мы открываем дверь, она радостно восклицает:
