— Всё правильно расслышала, — с каменным лицом ответил Виктор. — Ты понимаешь, о каком Вадиме речь. О Вадиме Белякове. Я хотел бы назвать его несчастным мальчишкой, но не могу этого сделать, потому что он принёс в мир слишком много горя за свою короткую жизнь. Я прекрасно знаю о том, что вы с ним знакомы. Были знакомы, — уточнил Платонов.
Лариса постучала ногтями по столу, не отрывая глаз от Виктора. Он рефлекторно сложил руки на груди, отгораживаясь от неё невидимой стеной. Это в очередной раз вернуло его на несколько секунд в прошлое, где он жил за такой стеной много лет, что не добавило ему оптимизма в разговоре. Платонов не понимал, чего ждать сейчас от бывшей жены — вспышки злобы, истерики или, наоборот, полного равнодушия. Он хотел быть готовым ко всему, но понимал, что ему это не по силам; Лариса никогда не давала полного контроля над ситуацией, оставаясь максимально непредсказуемой.
— Я ведь давно тебе сказала, — неожиданно произнесла она, когда пальцы, отстучав какой-то незатейливый ритм, замерли над столом, — что дело всегда было в тебе. И дочь наша оставила этот мир из-за тебя, и семья наша развалилась из-за твоих грехов. Ты никогда не был способен на поступок. Никогда не был готов отвечать за всё по-мужски, принимать на себя ответственность…
Платонов несколько опешил от такого начала, но продолжил внимательно слушать.
— Ты не мог. А я — смогла, — она говорила очень тихо, последнее слово «смогла» Лариса произнесла с каким-то змеиным шипением. — И помог мне в этом не ты, а мальчик… Вадим. Да, мальчик. Он младше меня в два раза был, если не больше. Такой внимательный, заботливый… В глаза смотрел, как Хатико. Цветы дарил. За руку держал. Грех был не воспользоваться.
Она замолчала и, улыбаясь, отвела взгляд в сторону, словно вспоминая что-то очень приятное. Потом на секунду зачем-то посмотрела придирчивым взглядом на свои ногти и продолжила, глядя по-прежнему в окно.
— Он нашёлся на одном врачебном форуме, где я искала хоть какую-то информацию о Русенцовой. Сам написал мне, предложил встретиться. Через пару дней в маленьком кафе вроде этого он рассказал о ней всё, что знал — как она вылечила его в детстве, как постепенно перешла к не самым традиционным методам лечения. Он знал её точный адрес, потому что сам снабжал всякой гнусью в красивых бутылочках. Я записала адрес, он попросил ещё об одной встрече — и мне бы отказать ему… Знаешь, у меня долго в голове сидел какой-то внутренний блок на подобные знакомства и отношения. На уровне рефлекса не могла себе позволить ни с кем, как это сейчас называют, «замутить». То самое, что ты себе позволял в любых количествах. Да, дорогой?
Лариса, наконец, вновь посмотрела на Платонова. Виктор слушал её внимательно, поэтому не ожидал, что посреди этого монолога могут возникнуть вопросы к нему; он, собственно говоря, не собирался с ней откровенничать о прошлом, о своих побудительных мотивах, о том самом диване в ординаторской — это к делу не относилось.
— Вижу, не готов дискутировать, — она громко рассмеялась, чем привлекла несколько взглядов с соседних столиков. — Не напрягайся, мне уже давно наплевать. Вадим меня действительно заинтересовал тогда. Он был первый, с кем я на тот момент смогла пойти куда угодно, несмотря на его возраст и всего пару часов знакомства. Я видела в его глазах восхищение, интерес, желание — а что ещё нужно одинокой женщине, не связанной никакими обязательствами?
— То есть ты с ним ещё и спала? — уточнил Виктор.
— Ревнуешь, Платонов? — она наклонилась вперёд через столик, чтобы он смог ощутить запах её духов и заглянуть в вырез блузки. — Признайся спустя столько лет, что тебе не всё равно; что где-то внутри сейчас стрельнуло, кольнуло, защипало. Уж не знаю, как это у вас, у мужчин, происходит — что вы чувствуете, когда ваша женщина ложится в постель с другим мужчиной и не делает из этого тайну. Ты же не делал — но тебе было глубоко наплевать, что у меня внутри.
Последние слова она сказала очень злым и ядовитым голосом, сопровождавшим в последние годы их семейной жизни практически ежедневные скандалы. Платонова словно окатило холодной водой воспоминаний — от её тона и тембра голоса он внутренне съёжился, напрягся и включил какое-то душевное сопротивление, убеждая себя, что он уже давно свободен от этой женщины. Это плохо помогало, но ничего другого он придумать не смог.
