— Да, я спала с ним, — откинулась на диване Лариса, сменив интонацию на какую-то равнодушно-справочную. — Сложно сказать, ради чего — то ли из жалости, то ли из интереса. На тот момент вся нужная информация была мне уже известна, можно было смело выбрасывать мальчика, как поломанную старую игрушку. Но на одну из наших встреч он пришёл злым, возбуждённым, бурчал что-то под нос, разговаривал сам с собой — и я поняла две вещи. Первое — что-то происходит с его мамой. Что-то нехорошее. И второе — у него не всё в порядке с психикой. Я и раньше замечала за ним всякие непонятные штуки, но вот тогда… Знаешь, что было странным в наших отношениях? Он всегда называл меня Ларисой Константиновной. Даже в постели. Как учителя, что ли. Бред, конечно, но вот в тот день у меня много чего в голове сложилось.
— И что ты знаешь про его отношения с мамой? — спросил Виктор. — Потому что я знаю многое. Она рассказала мне… Поделилась практически с чужим человеком своими страданиями за сутки до смерти. Мне сейчас очень интересно, как он всё это преподнёс тебе.
Лариса попыталась удивлённо поднять бровь. Парализованные ботоксом мышцы не справились с этой задачей, из-за чего у неё получился комичный взгляд широко распахнутых глаз, но Виктору это не показалось сейчас смешным.
— Женщину, что спит с тобой, трудно считать чужим человеком, — Лариса слегка прикусила нижнюю губу. — Кому, как не тебе, знать это, Платонов. Поэтому спустя непродолжительное время я уже была в курсе всего происходящего. Ведь беседа так и льётся, когда вы лежите под одним одеялом…
Виктор постарался максимально сохранять спокойствие — но уже чувствовал, как где-то внутри зреет та самая вспышка гнева, что с самого начала сопровождала едва ли не каждый их разговор. Это был такой жуткий и абсолютно честный рефлекс, что Платонов не сомневался — если диалог будет продолжаться несколько дольше чем он планировал или уйдёт в какую-то скользкую плоскость, то взрыв неминуем.
— Из нашего с ним разговора я поняла, что анамнез у Вадима очень отягощён, — она отвела взгляд в сторону и прищурилась. — Чувствуешь, как разговаривает бывшая жена врача? «Анамнез…» Никуда от этого не деться, Платонов… Так вот, — она снова посмотрела на Виктора, — Вадим рассказал, как и почему ненавидит свою мать. Как желает ей смерти уже очень давно. В тот момент он показался мне абсолютно искренним и отвечающим за каждое слово. Это не была сиюминутная обида на маму — нет, это было глубокое, выношенное годами чувство.
Виктор едва заметно кивнул сам себе, но Лариса заметила:
— Ты ведь тоже знаешь об этом. Может, не стоит повторяться? Хотя, чувствую, что ты хочешь сравнить свою версию с моей.
Виктор кивнул снова, на этот раз не скрывая этого.
— Да, Платонов, он желал ей смерти. Детская травма, связанная с разводом. Никаких аналогий не видишь? Ах да, ты же себе всё давно простил… Он знал, что мама больна, понимал это и осознанно использовал гомеопатическое дерьмо для лечения матери. Когда-то давно Вера Михайловна помогла спасти самого Вадима — и кредит доверия к Русенцовой и её назначениям в их семье был запредельным. Правда, к тому времени сама Вера Михайловна стала уже законченной маразматичкой, но Вадим маму об этом не известил. Просто приносил от неё таблетки, дополнительно покупал какие-то растворы и ампулы, о которых прочитал в Интернете — и создал иллюзию терапии. Колол ей витамины, освоил перевязки… Он и медсестру нанимал временами, чтобы маме делали капельницы, но к онкологу её не отпускал.
— Вадим всё это рассказывал тебе — и ты не захотела изменить ситуацию? Не захотела объяснить малолетнему преступнику с нарушением психики, что он занимается далеко не самым благим делом? Заставить отвести маму к врачу тебе в голову не приходило? — Платонов хотел узнать, что чувствовала Лариса, погружаясь в мир Вадима. — Как же, черт побери, твоя религия, твои убеждения? За них ты всегда была готова стоять стеной.
— Не трогай мои убеждения, — отрезала Лариса. — Не всё с ними так просто оказалось… Ничего делать я не стала по простой причине — уже поздно было прекращать. Да, Платонов, мне было интересно — чисто по-человечески интересно. Я хотела понять, как люди приходят к таким мыслям, как они развивают эту идею, как оправдывают себя, как справляются со своей совестью. И я попросила Вадима сходить к нему домой в качестве медсестры. Поставить капельницу, сделать укол. Побыть там, внутри, где сын убивает мать, потому что считает её бесконечно и необратимо виноватой в своей поломанной жизни без отца.
— Да ладно… — только и смог выдохнуть Платонов. — Ты дома у них была?
