Она внимательно посмотрела на него, села ровно, вздохнула, собираясь с мыслями — и в этот момент на столе появился бокал вина. Он словно соткался из воздуха. Официант чувствовал, что ему сегодня надо быть у этого столика максимально невидимым. Лариса сделала пару маленьких глотков, а потом внимательно рассмотрела бокал.
— Шикарная помада, Платонов, — она одобрительно покачала головой. — Практически никаких следов. Вадиму очень нравилась — он её зачем-то даже нюхал… Да и вино, скажу честно, отменное. Я, конечно, не гурман — мы с тобой никогда этим не отличались. Пили всякое, лишь бы захмелеть… Но в какой-то момент хорошо разбираться в вине мне захотелось гораздо больше, чем разбираться в мужчинах. Так что обращайся — всегда подскажу, что к рыбе, что к мясу, а что к чёрной депрессии.
Она отпила ещё немного и поставила бокал на стол. Платонов посмотрел на его край — помада действительно не отпечаталась. Лариса это заметила и слегка улыбнулась.
— Всё произошло очень быстро, — продолжила она рассказ о визите к Русенцовой. — У стула, на который она присела, покосилась ножка. Не сломалась, как в плохих комедиях, нет. Просто покосилась, потому что лет этому стулу было не меньше, чем самой Вере Михайловне. Русенцова стала падать вбок, в сторону плиты. И вот тут случилось всё, как в фильме «Матрица». Помнишь их знаменитые трюки с замедлением? Я видела, как она падает; я понимала, что я протягиваю ей руку; она взмахивает своей навстречу, но не попадает и продолжает валиться. И когда она оказывается практически над горячей конфоркой, я, вместо того, чтобы продолжать попытки поймать, со всей силы прижала её голову к плите.
Лариса протянула руку к бокалу, но замерла на полпути.
— Да, Платонов, я словно загипнотизированная какая-то была. Ничего не понимала; слышала только, как она орёт. А потом на ней загорелась кофта. Я отскочила только когда мне самой стало жарко. Русенцова упала на пол, привалилась спиной к кухонному столу; на ней горела кофта, лицо наполовину почернело. Она кричала, но как-то негромко, жалобно так. И махала рукой, словно хотела убрать с себя этот огонь.
Платонов сидел, сжав под столом кулаки. Он тысячу раз представлял себе встречу с Русенцовой — но до последнего не верил в то, что именно Лариса окажется способной на такую месть. А бывшая жена сидела напротив него, погружённая в эту страшную сцену и невидящими расширенными глазами смотрела куда-то в окно.
— Я выдержала примерно минуту. Или чуть больше. И убежала, — не сразу смогла продолжить Лариса. — Так что я честно не знала, чем кончилось. Не знала, смогла ли она себя потушить. Осталась ли вообще в живых… Понимаешь, Платонов, когда такие вещи происходят, ты вдруг в ту же секунду осознаёшь, что мог спокойно жить и без них. Как, например, без горящей на полу своей квартиры сумасшедшей Веры Михайловны, которая приходит теперь ко мне во снах почти каждый день. И даже без тебя, Платонов. Без тех кошмаров, что ты заставил меня пройти вместе с тобой — а потом и в твоё отсутствие. Это как прыгнуть с моста из-за неразрешимых проблем и сразу после прыжка понять, что всё проблемы вполне решаемы. Кроме одной. Ты уже летишь с моста…
Она всё-таки взяла бокал и дополнила:
— Когда я узнала, что она жива и лежит в реанимации ожогового центра, то неожиданно оказалось, что я рада такому ходу вещей. Как если бы смогла обратно взлететь на мост, с которого спрыгнула. Потому что это такой груз, Платонов… Свихнуться — вообще на раз. Я после твоего ухода такую школу прошла, такой иммунитет получила… Хотя, если честно, и по сей день не представляю, как вы, врачи, живёте посреди всех этих смертей, часть из которых, уверена, на вашей совести… Я решила сходить к ней; захотела, как мне показалось, помочь ей выздороветь. К сожалению, я не представляла, что такое ожоговая болезнь…
Она выпила сразу половину бокала несколькими большими глотками и промокнула губы салфеткой.
— Незадолго до смерти Русенцова написала мне записку, — непослушными губами, слегка запинаясь после услышанного, сказал Виктор. — Там были только два слова: «Знаю, кто». Я догадывался, конечно, что это может быть связано с тем, как она обгорела. Но, встретив тебя в коридорах центра, я не…
Он замотал головой и отвернулся. Лариса долго смотрела на него; из угла глаза у неё внезапно скатилась слеза, она быстро смахнула её длинным ногтем и закрыла лицо бокалом.
Пауза затянулась. За её время Лариса допила вино и вновь нажала кнопку.
— Повторите, — махнула она официанту. — И шоколадку какую-нибудь. Попроще.
Когда на столе появился второй бокал, Платонов уже сумел справиться с эмоциями и на какое-то время перестал видеть перед собой клинитрон с призраком Веры Михайловны в нём. Он собрался с мыслями и возобновил разговор.
— Та женщина, что была в «Скорой» … Доктор из нашей клиники. Когда она пришла в сознание, то сказала, что Вадим произнёс в машине странную фразу. Я никому не говорил об этом — ни полиции, ни кому бы то ни было ещё. Но у тебя мне придётся спросить…
