— Напомню, что мы остановились на вопросе — знаю ли я, почему именно ты оперировал меня, — начала Кравец, глядя в пустые окна первого этажа. Там никого не было; они сидели точно напротив материальной комнаты оперблока, так что ожидать ответных взглядов оттуда по окончании рабочего времени не приходилось. — Ты спросил, а потом бессовестно слился на несколько часов, потому что тебе надо было подумать над ответом. Возможно, не просто подумать, а придумать его.
Она, наконец, посмотрела на Виктора и спросила:
— Ты придумал? У тебя было много времени.
Виктор смотрел в её глаза — пожалуй, всего лишь во второй раз так близко, практически в упор — и не находил слов, хотя в течение дня неоднократно уже прикидывал, с чего начать. Волосы Полины, остриженные практически под ноль, уже отросли, делая её похожей на рыжего мальчика с пронзительным взглядом, полным плохо скрываемой боли. Не физической боли, нет — Платонов был уверен, что спустя столько времени у Полины уже ничего не болело в той степени, в какой человеку доставляют страдания раны и присохшие повязки.
— Я попросил отдать мне твою историю болезни, как только расквитался с неврологическим отделением, — неожиданно для самого себя начал Виктор. — Лазарев был не против. Но он предупредил меня, что твоим состоянием интересуется Реброва — лично и ежедневно. Приходит в реанимационный зал ожогового отделения, становится возле твоего клинитрона и требует доклад от лечащего врача…
— Я помню её. Всё, как в тумане, конечно, но вот какую-то фигуру в белом халате я, кажется, видела. И бодрый голос. «Состояние крайне тяжёлое, стабильное…» Ты же понял, зачем она приходила?
— Если честно, не сразу, — ответил Платонов. — А ведь ты меня к тому моменту снабдила всей информацией, я бы мог и быстрей догадаться. Она приходила, чтобы смотреть, как ты умираешь. Прикрывалась интересом начальника к своей пострадавшей коллеге — а ждала совсем другого…
— Не думаю, что она была столь кровожадной, — не согласилась Полина. — Возможно, первую неделю, когда ещё ничего не было понятно, она так и делала — но потом она приходила, чтобы убеждаться каждый день в том, что я не верну назад своего мужа. Что вот эта женщина-инвалид перестала быть для неё угрозой…
Платонов помолчал, потом произнёс:
— Возможно, ты права. Не знаю сейчас, как смогу дальше работать под её руководством…
— Мне-то уж точно не придётся, — Полина улыбнулась. — Инвалидность, увольнение. Вся жизнь куда-то… В пропасть.
Виктор почувствовал, что Кравец опережает его в разговоре, хотя предполагалось, что она должна больше молчать и слушать. Надо было срочно перехватывать управление…
— Когда я понял, зачем она приходит, то дал себе слово, что вытащу тебя из реанимации, — сказал Виктор. — Мы с Кирилловым — он, конечно, в большей степени, потому что интенсивная терапия в его исполнении просто высший пилотаж — сумели это сделать. И я помню день, когда позвонил Ребровой и сказал: «Анна Григорьевна, вы в отделение к Полине Аркадьевне тоже ходить будете? Доклад готовить?» «В смысле — в отделение?» Я тогда паузу мхатовскую выдержал и сказал: «Кравец сегодня переведена на лечение из реанимации в палату отделения. Аутодермопластика — теперь уже можно точно сказать — прошла удачно. Наша коллега идёт на поправку».
— А она? — заинтересованно слушала Полина.
— Она закашлялась внезапно, а потом буркнула что-то вроде «Что же, я рада…» и трубку бросила. Больше не приходила и вопросов не задавала.
Кравец поплотней запахнула куртку и, как показалось Виктору, чуть ближе придвинулась к нему. Он замер, пытаясь понять, не случайно ли она это сделала — и в этот момент Полина на мгновенье положила ему голову на плечо и сразу же убрала, глядя куда-то в сторону, будто и не было этого движения. Короткая, на долю секунды, искренняя благодарность.
— Спасибо, — шепнула Полина. — За то, что вытащил… Но ты не ответил на свой вопрос.
— Какой? — зачем-то переспросил Виктор, хотя прекрасно понимал, о чём речь. Он чувствовал себя тем неопытным школьником, кто не знает, как себя вести на первом свидании с одноклассницей и потому тянет время, задавая глупые вопросы.
— Почему именно ты оперировал меня? Я так понимаю, что решиться на это тебе было непросто. Почему-то. И вряд ли тут всему виной квалификация.
Она продолжала смотреть, чем приводила Виктора в ещё большее замешательство. Язык во рту стал чужим, словно после проводниковой анестезии ультракаином во время визита к стоматологу — он казался толстым и неповоротливым. Платонов с трудом сумел облизать пересохшие губы, вздохнул и сказал почему-то охрипшим голосом:
— Да… Дело не в квалификации, — тут он откашлялся и почувствовал, что уверенность к нему понемногу возвращается. — Дело в том, что я не мог никому позволить прикоснуться к тебе. Не мог доверить.
— Но почему? — Полина приподняла брови; Виктор увидел, как сильно отстаёт в мимике левая часть лица.
