— Обращайтесь, у меня такого добра навалом, — улыбнулся Виктор. — Правда, урологических историй крайне мало, всё-таки учился я в Академии несколько по иному профилю. А это к нам? — услышал Платонов сирену за окном и выглянул в окно. — Точно, к нам.
Не желая слушать лающий звонок, он вышел в коридор и открыл дверь, встречая «Скорую». Водитель тормознул у пандуса и тут же выскочил из кабины — помогать. Открыли заднюю дверь, что означало пациента на каталке.
В боковую дверь медленно спустилась полная женщина в униформе; видно было, что движения даются ей с трудом. Она замерла на мгновенье, словно прислушиваясь к тому, что происходит внутри неё, сморщилась и направилась к Виктору, держа в руках сопроводительные бумаги.
— Спина? — с сочувствием спросил Платонов, краем глаза отметив, что на каталке лежит молодая женщина с забинтованными руками поверх одеяла.
— Поясница, будь она неладна, — практически простонала врач «Скорой». — Чувствую, помру на работе. Больничный с боем дают — народу-то не осталось совсем.
— Может, диклофенак?
— С радостью бы, — вздохнула доктор. — Я и сама могу. Но когда смены «сутки через сутки», эффект практически отсутствует.
Ей было слегка за пятьдесят, как показалось Виктору, плюс комплекция далеко не спортивная. В таком возрасте спину уже имеет смысл беречь основательней, чем в молодости — но издержки профессии частенько не позволяли это делать.
Они поднялись по пандусу в приёмное, Платонов придержал дверь для каталки. Доктор протянула ему лист на подпись, он черканул там не глядя и слегка надорвав бумагу.
— Как обгорели? — спросил он у пациентки, чей мутный проспиртованный взгляд блуждал по стенам. Ответил за неё водитель «Скорой».
— Бухала в притоне каком-то, — махнул он на пациентку рукой. — Решила прикурить. Спичка упала на скатерть, та загорелась. В итоге они все от скатерти прикурили.
— Сама рассказала? — спросил Виктор.
— Подруги её, — уточнил водитель. — Из всех только вот это чудо погорело и ещё одна, которая потом скатерть со стола дёрнула и в ванну закинула. У неё рука немножко пострадала. Ехать наотрез отказалась.
— Обезболили девицу трамадолом, — дополнила доктор. — Дышит она плоховато, но мы быстро доехали. Думаю, ваши реаниматологи разберутся. Документы у неё есть, под спину бросили, найдёте.
— Так диклофенак-то уколоть? — переспросил Виктор.
— Некогда, — махнула рукой врач «Скорой». — Спасибо, конечно. Мы поехали.
Она отошла уже почти к самой двери, но вдруг обернулась и спросила:
— Полиночка наша как? Мы там все за неё переживаем.
— У Полины Аркадьевны всё хорошо — настолько, насколько может быть хорошо с её травмами, — ответил Виктор. — Все операции уже состоялись, и вполне успешно.
— Бедная девочка, — покачала головой доктор. — Такое пережить… Что он от Полиночки хотел? Чем она ему не угодила? Это ведь я должна была ехать к тому сумасшедшему, на нашу бригаду уже и вызов передали. Ожог кипятком, молодой человек. Но он ещё пару раз перезвонил и просил, чтобы именно Кравец… Убедил как-то старшего врача. Мол, доверяю только ей, знаю её, прошу-умоляю и всё такое. И вот так получилось…
Она вздохнула тяжело и совсем не по возрасту и ушла. Платонов, замерев от её слов, пытался соединить в голове те самые «два плюс два», что не складывались с тех самых пор, как он расстался в кафе с Ларисой.
Пациентку переложили на каталку отделения. Сама она почти не помогала, потому что дышала часто и поверхностно. Вызванный сюда Кириллов задал ей пару вопросов, потом повернулся к неподвижно стоящему Платонову и сказал:
— Так, не спать. Бери в операционную, я прямо там трахеостому наложу, ей на ИВЛ самое место.
Пациентка, услышав, что её ждёт нечто непонятное, задышала ещё чаще и побагровела.
— Зовут как?
— Лиза, — почти шёпотом на выдохе ответила пострадавшая. — Это что… стому… не хочу…
— Сдохнешь, дура, — наклонившись к ней, сказал Кириллов. — Я жду, время пошло.
Платонов вышел из ступора, скомандовал катить пациентку в операционную. Лена, едва выглянув в коридор, сразу поняла всё без слов, прервала генеральную уборку и занялась приготовлениями.
Балашов дал Лизе маску прямо на каталке — сатурация сразу поднялась. Пока Виктор с Леной снимали с неё повязки, выполненные на «Скорой», из реанимации принесли набор для трахеостомии, а следом пришёл Кириллов, напевая любимую ободряющую песню:
— Гангрена, гангрена, ему отрежут ногу…
На ходу он надевал перчатки, огибая стол операционной сестры и наркозный аппарат.
— Что по проценту будет? — спросил он у Виктора.
— Пока вижу меньше двадцати, — Платонов уже освободил руки Елизаветы в волдырях и копоти. Когда он убрал одеяло, выяснилось, что пострадали не только руки. — Ещё грудь немного и живот. Напишу двадцать пять и не сильно погрешу против истины.
— «Эндоскопов» позвали?
— Да, — ответил Балашов, держа маску и глядя на показания приборов. — Язык в копоти, это я и так вижу, — он мазнул по языку пальцем в перчатке и показал. Видно было так себе, но все поверили.
— Они что, ждали, когда скатерть вместе со столом сгорит? — поджал плечами Платонов.
