За спиной ходили медсёстры, раздавая на подпись какие-то графики, без конца звонил телефон, в кухоньке кипел чайник, звенела сигналом микроволновка. Приезжали на консультацию к Лазареву дети с родителями; из перевязочной сквозь стену доносился плач и громкие возгласы мам. Временами появлялись врачи из других отделений — они приходили, делились новостями, выслушивали новые сплетни и анекдоты, выпивали чашку кофе.
Всё это прокручивалось вокруг него с какой-то вселенской скоростью, сливаясь в непрерывный хоровод. Виктор обнаружил, что остался один, только когда телефон зазвонил в очередной раз, а взять его, кроме как Платонову, оказалось некому.
Он протянул руку к трубке, в сотый раз за день сказал: «Ожоговое отделение», выслушал жалобную историю о разлитом на ногу неделю назад кипятке, отправил собеседника в поликлинику по месту жительства и с чистой совестью хотел уже поставить радиотрубку в базу, как вдруг у него внезапно сложилась головоломка.
Головоломка из обрывков разговора с Ларисой, нескольких фраз Полины, сказанных ей в клинитроне, слов майора Милькевича и врача бригады «Скорой». Он застыл, словно в руке у него был не телефон, а голова медузы Горгоны, чей взгляд обратил его в камень за мгновенье.
Лариса не знала — то есть не могла, по её словам, знать — что такого сделал с собой Вадим, чтобы вызвать «Скорую». Она, по её словам, общалась с ним к тому времени уже только по телефону. Но она откуда-то знала, а Полина совершенно точно подтвердила это — потому что Белякову не было смысла врать ей в машине. Да, кипяток. Да из чайника на руку. А график дежурств подстанции у Вадима дома и её старые связи на «Скорой»? Это ли не прямое указание на то, что Вадиму было сказано не «Делай, что считаешь нужным», а «Делай так, как я скажу»?
— Потому и не поднимались, — осенило Платонова. — Потому что там оставалась Лариса. Не удивлюсь, если именно она вылила кипяток на Вадима, а потом из окна смотрела на то, как его забирает «Скорая»…
Это означало одно — его бывшая жена вполне осознанно привела Белякова к мести,
чётко обозначив ему цели и фактически взяв на себя всю организацию. Она, по сути, вложила ему в руку гранату и посадила в машину к Полине.
Вложила гранату…
Стук в дверь совпал с нажатием кнопочки на радиотрубке. Виктор вздрогнул от неожиданности и повернулся к приоткрывшейся двери.
— Там как раз лавочка свободна, — заглянула в ординаторскую Полина. Вместо халата и тапочек, что были на ней утром, она надела куртку и очень стильные ботильоны на высоком каблуке; со спортивными штанами смотрелось это нелепо. Пустой и заправленный в карман левый рукав говорил о том, что травмированную руку она спрятала просто на груди.
Кравец не сразу поняла, чему конкретно адресован взгляд Платонова, но почувствовала, что выглядит странно, и уточнила:
— Попросила Шубину принести мне что-нибудь из дома. Мама приходила пару раз, больше не смогла, я тогда ещё в реанимации лежала и мне ничего не нужно было. Шубина, похоже, принесла то, что сама бы надела. Так что строго не суди.
— Ты очень… очень… — Платонов пытался подобрать какое-нибудь слово, чтобы переключиться, наконец, с мыслей о Ларисе на предстоящую беседу. На ум приходили только какие-то глупости из школьного лексикона. Промучившись несколько секунд, он смущённо замолчал.
На улице было прохладно и сумрачно. Смартфон давал неутешительный прогноз «Дождь пойдёт в течение часа», но Виктор предположил, что ему хватит для объяснения и меньшего времени. Они присели на небольшую деревянную лавочку без спинки; Платонов, пока они шли к ней, пытался сообразить, с какой стороны ему выбрать место — и выбрал справа от Полины. Ему казалось, что в любой момент их беседы может возникнуть необходимость взять её за руку, и не хотел упускать эту возможность.
