— Да, — женщина шмыгнула носом и умоляюще сложила руки на груди. — С ней всё будет хорошо?
«Я сильно сомневаюсь», — хотел было ответить Виктор, но решил воздержаться пока от таких оценок.
— А вы — соседка? — уточнил он у собеседницы.
— Да. Мария Дмитриевна, можно по-простому…
— Все очень серьёзно, — перебил её Платонов, решив не узнавать, как там можно «по-простому». — Ожоги глубокие. Площадь большая. Обратилась спустя… Спустя сутки? Я так понимаю, если не вы, она бы дома и сидела?
— Да.
Мария Дмитриевна, судя по её взгляду и тому, как она мяла в руках платок, была женщиной участливой, глубоко сопереживающей и все слова Платонова принимала близко к сердцу. На глазах у неё выступили слезы.
— Я на балкон вышла сегодня, глянуть, не идёт ли внучка со школы… А рядом балкон Верочки… И она там… Стоит, цветы поливает. Вся такая вот… В одной ночнушке. Прямо этой своей стороной, где… вот это всё… ко мне стоит. И какая-то ещё и оранжевая. В руках у неё лейка маленькая, льёт и в цветы, и мимо. Я, знаете, поначалу забыла, зачем и вышла-то туда… А живём мы на одной площадке. Я выскочила и к ней в дверь звоню. Открыла она не сразу…
Платонов терпеливо выслушал то, как Вера Михайловна впустила её, как рассказала, что вчера во время вечерней готовки на ней загорелась кофта, но ничего страшного, это всего лишь ожоги, они пройдут, дома есть и «Олазоль», и таблетки обезболивающие, и мази.
— … Я ж, говорит, всё-таки врач со стажем, — торопливо, словно боясь забыть, говорила Мария Дмитриевна. — А она врач, да. В поликлинике нашей работала. Терапевтом. Правда, давно; на пенсию вышла года три или четыре назад. Я сама к ней ни разу не обращалась, но хвалили её, да, очень хвалили. Слышала, что ушла она в какую-то частную практику, домой к себе пациентов приглашала…
«Да какая частная практика, — про себя констатировал Платонов, — если терапевт со стажем глубокие ожоги в упор не видит и лечит их аэрозолями. Куда катится мир…»
Виктор понял, что пора бы и закончить разговор — хотелось присесть, вытянуть ноги, выпить кофе.
— Вы сейчас, Мария Дмитриевна, идите домой. Если родственников знаете — известите. Если нет — можете и сами приходить, но в реанимации что угодно может быть, обнадёживать не буду. А мы всё сделаем, что от нас зависит.
И Виктор просто шагнул ей за спину, потому что ждать вежливого окончания разговора, расшаркиваний и благодарностей он не хотел. И не любил. Тем более, что в этом разговоре что-то не давало ему покоя с самого начала.
Вера Михайловна.
Врач.
Он шёл к ординаторской и понимал, что её фамилия — Кузнецова — ничего ему не говорит. А вот имя и отчество — в такой комбинации в его жизни один раз встречались.
И уже в кабинете, в очередной раз глядя в сопроводительный лист, он вдруг понял, что она не Кузнецова.
На «Скорой» записали так, как услышали. Так, как она им прошептала — или так, как по телефону, вызывая бригаду, сказала Мария Дмитриевна, а диспетчер не разобрала.
— Русенцова, — шепнул сам себе Платонов. — Вера Михайловна Русенцова.
Он глубоко вдохнул, встал, открыл окно. И увидел, что у него дрожат руки.
Все, что происходило сейчас в реанимации, было до боли, до пляшущих чёртиков перед глазами знакомо. Если, конечно, не брать во внимание, что Платонов, сжимая в одной руке пинцет, а в другой тёплую от перекиси и крови салфетку, как никогда ненавидел в это мгновенье свою работу.
Санитарка и медсестра из реанимации держали пациентку на боку, прижав её грудью к борту клинитрона; операционная сестра, нацепив защитные очки, одной рукой подавала, не глядя, сухие салфетки со столика, другой нажимала на голубую кнопку коагулятора — в те моменты, когда Платонов командовал.
В реанимационном зале было мрачно — жалюзи наполовину прикрыты, а лампы под потолком создавали какой-то темно-жёлтый фон с множеством теней, поэтому Дима Кириллов, дежурный анестезиолог, чувствуя, что света катастрофически не хватает, включил лампочку в интубационном клинке и светил тонким, но ярким лучиком туда, куда, по его мнению, смотрел сейчас Виктор.
А смотрел Платонов на медленно натекающую лужицу крови. Вчера, на третьи сутки после поступления, он выполнил Русенцовой обширную эпифасциальную некрэктомию, что давало ей пусть и призрачный, но шанс. Ожоговый струп был удалён до поверхностной фасции на большой площади левой руки, груди и спины — и теперь вся эта большая рана стала потенциальным источником спонтанных кровотечений. Тонкие струйки бежали по спине, скапливаясь в небольшие озерца. Простыня пропиталась кровью насквозь — дежурная медсестра увидела кровотечение только тогда, когда пациентка шевельнулась в клинитроне, сдвинула локтем резиновый уплотнитель борта, и воздушная струя компрессора, вырвавшись на свободу, дунула ей точно подмышку, вспенив и разметав по стенам и аппаратам мельчайшие кровавые брызги. Когда это случилось и розовая пена вспучилась клубами вдоль руки — прибежали за Платоновым.
