— Представляю, что у них в кабине сейчас… — покачал он головой, поворачивая ручку до упора. Возвращаться к столу не хотелось — там лежал этот проклятый, не желающий никак сочиняться рапорт.
Платонов вообще многое здесь продолжал называть военными терминами. Вместо заведующего отделением у него был начальник, вместо заявлений — рапорты; дежурства проходили в категории «нарядов» — и это уже спустя почти два года после увольнения из госпиталя. Армия и её порядки были в крови и не собирались её покидать. Он по-прежнему говорил: «Отставить!», когда хотел кого-то или что-то остановить; старался максимально просто и понятно выстраивать фразы в общении с сёстрами и пациентами («У подчинённых после общения с тобой не должно оставаться никаких вопросов. Если же вопросы всё-таки есть — то идиот не они, а ты», — любил говорить один из начмедов госпиталя, при которых Платонову довелось служить).
…«Скорая» хрюкнула у шлагбаума, требуя выезда с территории. Платонов вздрогнул и понял, что простоял у окна, держась за ручку, несколько минут. У бригады хватило времени выгрузить пациента и убыть на следующий вызов. Едва за «Газелью» опустился шлагбаум, водитель на ней включил «люстру» и дал форсаж. Автомобиль резво поднялся в горку; спустя пару секунд его скрыли деревья.
Виктор вздохнул, вернулся за стол, но продолжить написание рапорта ему не дали. В дверь постучалась Люба, молоденькая дежурная медсестра, годящаяся Платонову в дочери.
— Тут к Марченко… Пришли, в общем… Я просто не знаю, можно или нет. Я никогда ещё такого…
— А подробней? — уточнил Платонов.
— Поп, — коротко сказала Люба.
— Что? — всем телом повернулся в кресле к двери Виктор.
— Не «что», а «кто», — уточнила медсестра. — Поп. Священник. Настоящий, в рясе.
Виктор приподнял брови, кинул взгляд на недописанный рапорт, вздохнул и встал с кресла.
— Это интригует, — сказал он. Медсестра отошла в сторону, пропуская доктора в коридор.
— В четвертой палате, — уточнила она, когда Платонов двинулся по коридору выяснять, кто же тут приглашает священников. Виктор махнул рукой — мол, у нас женщины пока что только в этой палате и лежат, — но уже и так было понятно, где в отделении происходит нечто из ряда вон выходящее.
Меньше всего он ожидал увидеть здесь священника, хотя понимал, что часть пациентов в нём временами нуждаются. Далеко не ко всем из них приходили родственники или знакомые; лежали они неделями, а порой и месяцами, в тоскливом сером одиночестве, которое скрадывал чей-то телевизор на подоконнике да две-три книги в шкафу постовой медсестры. Изредка ему попадались «Библии» на тумбочках, иконки; один даже молился целыми днями, стоя на коленях у кровати — и отвлекался только на перевязки да на приём пищи. Но вот так, чтобы настоящий, как сказала Люба, поп, да ещё в рясе — нет, такого ещё не было.
В дверях четвертой палаты он увидел несколько человек, старающихся заглянуть внутрь через головы. Две мамочки с детьми, трое взрослых выздоравливающих мужчин и персонально Трухин, который пытался пробиться сквозь всех своим креслом-коляской. Из палаты доносился зычный мужской голос — бархатистый, раскатистый:
— Доброго здоровья вам, сестры мои во Христе!
Виктор на секунду остановился, прежде чем проложить себе дорогу через ряды зрителей в палату.
— Трухин, в женскую палату тебе точно не надо, — он прихватил спинку кресла рукой и остановил пациента, лишившегося по своей глупости ног, решив уснуть в пьяном угаре посреди лесного пала. — Хочешь, чтобы тебе лично грехи отпустили — на обратном пути с батюшкой договаривайся.
Трухин обиженно взглянул на него снизу каким-то очень недобрым взглядом, крутанулся на кресле и отъехал вбок.
— И побрейся, — сурово добавил Платонов. — Хоть здесь будь на человека похож.
Трухин только прибавил ходу, быстро удаляясь по коридору в сторону выхода. Остальные нехотя расступились перед врачом, пропуская его в палату.
Тяжёлый запах повязок перемешался со специфическим запахом ладана — Платонов окунулся в него, словно оказался в походном храме рядом с полевым госпиталем. Батюшка, будучи габаритным от природы, загородил собой едва ли не половину оконного проёма. Он стоял посредине палаты, глядя как будто на всех сразу.
— Мама, а это кто? — услышал Платонов за спиной голос Люси Бероевой. Люся лежала у них в отделении на восстановительном лечении — около полутора лет назад она получила тяжёлые ожоги, едва не умерла в реанимации, и вот теперь врачи отделения боролись с её рубцами и контрактурами.
— Это священник, — громким шёпотом ответила Люсе мама. — Это такой дядя, он в церкви молится и в бога верит.
«Вот именно, — подумал Платонов. — В церкви». Но сказал вслух совсем другое:
— Добрый день. Платонов Виктор Сергеевич, веду всех пациенток этой палаты. Чем обязан?
Батюшка обернулся и, как и все остальные в палате, посмотрел на Виктора. Спустя мгновенье его суровый изучающий взгляд сменился на добродушно-открытый; шагнув вперёд, он протянул руку и тоже представился:
