Ему на счастье, операционная сестра не ушла вовремя домой, подготавливая инструментарий на завтрашние пересадки, за что и расплачивалась сейчас, ассистируя Виктору.
— Вот здесь, — пристально глядя перед собой, сквозь зубы сказал Платонов, понимая, что долго держать тяжёлую, почти стокилограммовую бабушку девочки не смогут. Лена протянула к пинцету с зажатым кровоточащим сосудом жало коагулятора, легонько прикоснулась. Спустя секунду у лапок пинцета вскипела кровь, Платонов выждал полсекунды, убрал, несколько мгновений смотрел на черную точку.
— Сухо, — сказала Лена. — Дальше идём.
Платонов провёл салфеткой по поверхности раны, увидел ещё одну кровавую змейку, выхватил её пинцетом, сильно прижал. Лёгкий треск коагулятора. Пациентка застонала.
— Жжёт, — услышали все в палате. — Ногу…
Голос был такой по-детски жалобный, что Платонов вздрогнул от неожиданности.
— Где-то пробивает, что ли? — спросила Лена. — Электрод под ногой. Вроде не натекло туда ничего.
Санитарка, освободив одну руку, откинула тонкое одеяло, заглянула.
— Там все сухо. Нога на пластине лежит.
Платонов снова наклонился к кровати. Лучик света скользнул по спине, очередное шипение кипящей крови…
— Ой-ой!
— Да что там?! — выругался Платонов. — Мне работать надо. Мы так ей ритм сорвём. Или ожог ещё один устроим.
Лена протянула салфетку с перекисью. Он прижал её к месту над правой лопаткой, где была ещё пара источников кровотечения, задумался. Потом вдруг сказал:
— Выключите клинитрон.
Пара тихих булькающих звуков с той стороны, где стояла медсестра. И сразу стало непривычно тихо. Подложка клинитрона опала, перестав трепыхаться. Платонов аккуратно прикоснулся пинцетом к сосуду, Лена нажала кнопку — и только шипение. Пациентка не отреагировала.
— Не знаю, какая тут связь — но надо запомнить, — сам себе сказал Виктор. — Продолжаем, а то её скоро на нас уронят.
Через пару минут всё было закончено. Пока Лена заново формировала повязку, Виктор избавился от окровавленного фартука и нарукавников, хотел оглянуться, но не смог. Наоборот, заставил себя уйти поскорее, оставив пациентку на попечение дежурной смены.
Уже в коридоре он вспомнил, что не сказал Лене «спасибо» за такую своевременную помощь. Надо было, конечно, попросить, чтобы она не увозила коагулятор в операционную, оставив его до утра в реанимации — но заходить обратно не было никакого желания. Он просто чувствовал, что Лена именно так и поступит — и доверял ей в этом.
Войдя в ординаторскую, Платонов взял историю болезни, открыл на нужной странице, быстро черканул дневник, описал остановку кровотечения, и отодвинул от себя, словно страницы были испачканы в кровавой пене. Скрипнув зубами, он сделал несколько шагов по небольшому кабинету, глядя под ноги.
— Я просто не смогу, — отчётливо в тишине ординаторской сказал он, глядя в экран телевизора, где без звука шли какие-то новости. — Не смогу. Это невозможно.
Он развёл руками, словно разговаривая с невидимым собеседником и показывая всю степень своего неприятия, медленно и отчётливо покачал головой. Потом вернулся на место, взял из лотка принтера лист бумаги и написал на нем точно по центру и чуть ниже середины, оставив место для «шапки»:
Правильно было, несомненно, написать «заявление», но Виктор и не подумал исправить. Он прикрыл глаза на секунду, потом вздохнул и добавил к заголовку:
Платонов споткнулся на этой фразе. Взяв со стола ручку, он абсолютно точно знал, что хочет сказать — а вот как начал выводить слова на бумаге, словно растерялся в формулировках. И это несмотря на то, что писал он всегда лучше, чем говорил.
— От чего?
Виктор не заметил, как начал медленно раскачиваться на стуле, подбирая слова и отмеряя их размер и точность, словно метроном. Правда, видеть его в этот момент не мог никто — в ординаторской он сейчас был один.
Не найдя подходящих слов за пару минут, Платонов отложил ручку, встал, открыл окно, тягуче вдохнул свежего воздуха, закрыл глаза.
Захотелось встать на подоконник и перелезть в больничный парк — благо, этаж был первый, не выше метра высоты до бетонной дорожки вокруг здания. Выпрыгнуть и уйти к чёртовой матери от этого всего — от полных палат, от кричащих на перевязках пациентов, от накатывающего волнами запаха синегнойки, от пресной дежурной овсянки с каким-то нереально вкусным черным хлебом… Хотя, пожалуй, ради этого хлеба можно было и задержаться.
С горы бодро скатилась белая «Газель» с надписью «Кардиологическая реанимация» вдоль борта — судя по всему, водитель неплохо знал спуск с коварными поворотами. У развилки двух дорог — одна к общему приёмному отделению, другая к ожоговому — водитель выбрал первое направление, проехав прямо у Виктора перед глазами. Фельдшер на переднем сиденье, собираясь откусить от пян-се в прозрачном пакете, увидел в открытом окне Платонова и замер с открытым ртом. Виктор еле заметно подмигнул ему и закрыл окно, словно боясь, что острый запах корейского супер-пельменя долетит до ординаторской.
