— Отец Александр, в чине игумена, настоятель Свято-Троицкого мужского монастыря… И не вспоминайте, где это, — увидев недоумение на лице Платонова, сразу же уточнил он. — Приехал издалека, из родных мест Ольги, — и он махнул рукой в сторону кровати у окна, где лежала Марченко. — По просьбе родных, так сказать.
Сама Ольга, судя по всему, была несколько ошарашена визитом священника и, как видел Платонов, совсем к нему не готова. Она натянула повыше одеяло, надеясь скрыть под ним промокшие и прилипшие бинты. Полностью спрятать ногу, где она исправно феном сушила повязку над донорским местом, смелости не хватило — операция была только два дня назад, рана периодически подтекала, одеяло лишний раз пачкать не хотелось. И теперь эта обнажённая нога заставляла её краснеть.
— Ну что же, исполняйте просьбу, — ответил Платонов. — Надеюсь, цель визита совпадает с моим прогнозом по лечению — пациентка выздоравливает после перенесённой операции. Высшие силы тут если и нужны, то в минимальной концентрации.
Отец Александр улыбнулся.
— Я, само собой, никого соборовать не собирался, — наклонившись к Виктору, шепнул батюшка. — Родственники сильно переживают. Сами люди набожные, но старенькие, приехать не могут. А я тут, помолясь, в епархию двинул, в краевой центр — даже в нашем богоугодном хозяйстве бумажная бухгалтерия есть и за неё отчитываться надо. Меня и подрядили — тем более, по пути.
— Мама, а что такое епархия? — услышали они с отцом Александром шёпот любопытной Люси. На это мама уже не нашлась, что ответить, потому что в вопросах религии подкованной явно не была. Батюшка улыбнулся в бороду, выглянул из-за плеча Платонова, подмигнул девочке.
— Подрастёшь — узнаешь, — ласково сказал он ребёнку. — Мама давно храм последний раз посещала? На службе, на исповеди когда была? — поднял он глаза. И вроде спросил совсем мягко, без тени укора и напускной суровости — но Бероева-старшая хмыкнула как-то странно, откашлялась и, жёстко ухватив ребёнка за руку в бинтах, дёрнула Люсю в сторону коридора. Девочка захныкала, но пошла.
— Да какой храм, — так же тихо, как до этого отец Александр, сказал Платонов. — У набожных матерей дети в час ночи от сигареты, не затушенной спьяну, в горящей кровати не просыпаются… Но не буду вам мешать, побеседуйте с Ольгой. Может, ещё кто изъявит желание со слугой культа пообщаться — я не против. Лишь бы на пользу.
Он повернулся к дверям и увидел, что в проёме остался только Щетинин — прислонившись к дверному косяку, он держал под мышкой рулон туалетной бумаги. Потому что больше держать его было нечем. Руки у Щетинина отсутствовали с уровня чуть ниже локтя. Он стоял и с совершенно спокойным лицом что-то говорил про себя, еле заметно шевеля губами. Был он, как и всегда, в застиранном халате, что держался лишь на усердии сестры-хозяйки, а под халатом вместо нижнего белья — большое банное полотенце, потому что надеть трусы не давал катетер.
— На перевязке был? — спросил Платонов, проходя мимо.
— Был, — подтвердил Щетинин. — Доктор, знаете, что я сейчас понял?
Виктор заинтересованно остановился.
— Что я даже перекреститься не могу. Нечем.
— А ты, Костя, никак верующий? — удивился Платонов.
— Да с таким, — Щетинин взмахнул культями, — быстро поверишь. Только руки от этого не вырастут.
Виктор хотел сказать что-то ободряющее, но Костя развернулся в сторону коридора и направился в туалет. Платонов проводил его взглядом. Щетинин остановился около ручки, наклонился, прижал локтем, вошёл. Спустя пару секунд дверь закрылась. Как он это сделал изнутри — Виктору даже не хотелось представлять.
Щетинин лежал у них уже пару месяцев — один из тех, кого до сих пор не оставила в стороне «медная лихорадка». В поисках проводов среди каких-то развалин, будучи в изрядном подпитии, хорошенько потянул на себя кабель под напряжением. Остался жив, но с руками пришлось проститься. Платонов помнил, как тяжело далось ему решение об ампутации правой руки, ведь её он очень надеялся сохранить — и как, казалось бы, равнодушно дал на это согласие сам Щетинин.
— Вы врачи, вам видней, — всё, что он ответил на длинное объяснение Виктора. Платонов постоял тогда возле кровати, глядя куда-то в стену, а потом молча ушёл. Расписаться в согласии на операцию Костя не мог, пришлось оформлять консилиумом. На следующий день всё было сделано…
Виктор вернулся в ординаторскую, сел за стол и упёрся взглядом в «Прошу освободить меня от…». Продолжать писать пока не хотелось. Платонов понимал, что формулировка должна быть максимально точной, но в то же время очень обтекаемой — ведь этот рапорт прочитает и заведующий, и начмед. Возможно, и главврач. И каждый — каждый! — захочет объяснений. Потому что: «Ну нельзя в нашей медицине вот так, как ты хочешь! Нельзя шашкой махать! Стоит одному такое написать — и потом начнётся. Устану ходатайства подписывать».
