— Ответить на первый вопрос проще, — Виктор поднял глаза на деда. — Краснобаев надумал писать диссертацию по гнойным заболеваниям лёгких и собирал материал — именно поэтому постоянно крутился везде, где только можно было найти патологию любого рода. И пневмония, и эмпиема очень его интересовали. Гладышева он посчитал любопытным персонажем, но смотреть его ходил самостоятельно, без меня. Зачем ему советчики, если он себя кандидатом меднаук видел во сне. В какой-то момент, начитавшись своих умных книжек, Краснобаев решил немного поэкспериментировать с антибиотиками без согласования со мной. Вписал там в карту один взамен другого за пару дней до всех этих событий — задним числом уже нашли. Там карта каждый день новая, на следующие сутки очередной дежурный реаниматолог предыдущие назначения своей уже рукой переписал — и никто и вопросов не задал. А когда антибиотик этот в спектр не попал, когда развернулась клиника «второй волны» — он и думать особо не стал, как из положения выйти. Просто свалил всё на меня. Как только выяснили, в чем суть — отправили Краснобаева к чёртовой матери из госпиталя. Но не сразу — уж очень он техник был хороший. И по иронии судьбы на тот момент некому было долю лёгкого у Гладышева убрать. Так что, как ни крути, а цели он своей добился — тяжёлого торакального больного прооперировал, материал собрал. А вот что касается второго вопроса…
Виктор встал со стула, прошёлся по комнате, остановившись возле фотографии бабушки. Дед выбрал снимок, где она была молодая — такая, какой он её знал ещё с войны. Платонов помнил, как тяжело дед переживал её уход — и как живёт уже много лет, вспоминая каждый день.
— Насчёт второго вопроса… — Виктор почувствовал, что от этих мыслей немного перехватило горло. — Только спустя несколько лет понял — не должен был я ничего с Гладышевым тогда в реанимации делать. В медицине совсем не обязательно всегда что-то кому-то доказывать — надо лишь быть уверенным в своей точке зрения. И в первую очередь — быть грамотным клинически и смелым духовно, чтобы уметь отказаться от манипуляции, от процедуры, от операции. Надо было шприц с лидокаином Краснобаеву отдать со словами: «Моё мнение остаётся неизменным — у пациента рецидива флегмоны плеча нет. Вы сомневаетесь — вы и делайте». И посмотреть — а у него самого наглости и смелости хватит иглу воткнуть, когда на тебя почти пятнадцать человек смотрит? По крайней мере, извиниться передо мной у него смелости не нашлось…
Платонов опустился на диван, закинув ногу на ногу, безо всякой причины вытащил телефон и уставился в него, не стараясь понять, на что конкретно смотрит. Дед словно почувствовал, какая буря кипит сейчас в душе внука, и молчал.
— У каждого, — не глядя на Виктора, сказал он через пару минут, — у каждого был свой Краснобаев. А почему? Потому что мы все время от времени в чём-то сомневаемся — и на такой благодатной почве эти «Краснобаевы» расцветают, как плесень. Сомневаться, Витя — часть нашей работы. Возможно, та самая часть, что мешает жить счастливо и спать спокойно — но не можем мы никуда от неё деться. Постоянно вопросы задаём, корим себя и обвиняем в том, чего ещё не было, но вдруг?.. Ты правильно эту ситуацию для себя понял — я чувствую, не зря Гладышев тебе встретился. Урок хороший получился. И теперь пойми другое. В какой-то момент из ученика пора превращаться в мастера — и надо начинать верить в себя чуть больше. Ты много лет находился под давлением авторитетов — громкие фамилии, высокие звания, опыт… Но нельзя быть вечным студентом и постоянно всем в рот заглядывать, отказывая себе в принятии решений. Пришло время — ты вырос, тоже стал авторитетом, таким же, как они. А может, и получше, посерьёзнее — не буду гадать, но тебя я в деле видел. Можно перестать постоянно отвечать «Да, конечно», брать в руки шприц или скальпель и делать то, чего хотят другие. Можно уже говорить людям: «Нет». Именно здесь и проходит граница врачебного искусства и приходит понимание — ты ровно настолько врач, насколько умеешь вести переговоры. С пациентами, с коллегами, с начальством. И в том числе — с болезнью. Либо ты ошибаешься сам, либо позволяешь это сделать другим, либо не позволяешь ошибаться никому.
— А ты, дед — ты же как-то научился? Говорить, спорить, вести переговоры? Как понять, что вот оно, это время? Что уже, как ты говоришь, «можно»?
