— И вот один повадился нам возить солдатиков из пригорода, из бригады спецназа. Соберёт человек десять с царапинами, головной болью, температурой тридцать семь и два, запихает всех в УАЗик и вперёд. Как-то он на меня нарвался в приёмном отделении. Сам пьяненький, улыбается так жалобно и книжку медицинскую одного из солдат мне протягивает. Запись в той книжке мне в голову навсегда впечаталась. «Жалобы на боли в области послеоперационного рубца правой подвздошной области. Диагноз: Острый аппендицит. Рецидив». И солдат, прооперированный мной лично два месяца назад — сидит на кушетке, смотрит на меня преданными глазами, а в каждом глазу по просьбе «Положите в госпиталь, служить не могу и не буду». Я как увидел этот «рецидив аппендицита», так и… Не сдержался, рапорт написал. Влепили ему служебное несоответствие. Чем это для него кончилось, не помню. Да особо и не интересовался. Но эхо этого рапорта долго ещё гремело по гарнизону. Сразу перестали всякую мелочёвку возить.
— Интересно, а выпивать стали меньше или нет? — уточнил Виктор. — Ведь хотелось бы именно этого результата.
Дед пожал плечами и отправил внука на кухню. Платонов соорудил деду два бутерброда — так, как тот любил. Один с маслом, второй с вареньем. Владимир Николаевич внимательно проверил полученный результат — чтобы хлеб был определенной толщины, чтобы масла не слишком много, чтобы варенье брусничное, а не какое попало; потом отхлебнул чай с молоком и поставил кружку на стол рядом со стопкой книг. Читал он в последнее время много, что, с одной стороны, радовало Платонова, а с другой — говорило о том, что ходить дед стал гораздо меньше, давала о себе знать спина. Когда-то, ещё будучи майором, он перенёс на ногах серьёзные проблемы с позвоночником, и это аукалось ему всю последующую жизнь.
Говорили они сегодня дольше обычного. Дед проголодался и предложил поужинать у него. Платонов, как выяснилось, тоже после приезда в отпуск из Академии, не перестроившись ещё на местное время, есть хотел всегда в самое неподходящее время — так они и принялись готовить в четыре руки. Нажарили картошки с колбасой, Виктор сделал салат из овощей. За рассказами об Академии перешли к чаю — тут и понадобились бутерброды. Во вкусах деда за последние лет пятнадцать ничего не изменилось; то же самое варенье, что раньше делала бабушка, теперь ему привозили многочисленные знакомые из деревень — все, что когда-то были его пациентами.
Виктор закрыл ноутбук, где раньше показывал деду подробности своей жизни в Академии, и сказал:
— Ты меня спросил в прошлый отпуск — помню ли я случай, сильно изменивший меня и моё представление о врачах, о хирургии. О медицине в целом. Разрушил, так сказать, до основанья, а затем… Хотелось бы тогда сказать, что это произошло в Академии, среди людей, чьим мыслям и рассказам веришь безоговорочно. За каждым из них «горячая точка», и если он читает лекцию об огнестрельных ранениях шеи на примере пятисот пострадавших, то не по каким-то чужим книжкам — всех этих парней в Чечне он прооперировал сам. А это, между прочим, сильно меняет представление о медицине. Я тогда решил — для себя — что это вопрос об уровне доверия своим учителям. Но я чувствовал, что есть в нём какой-то подвох, не нашёлся тогда с ответом.
— Не было подвоха, — не согласился дед. — Тебе просто надо было подумать и понять, о чём этот вопрос. Или о ком.
— Тут ты, безусловно, прав. Я попытался тогда проследить свою не очень длинную врачебную биографию. Уверял себя заранее, что время подобного события, наверное, ещё не наступило. Вспоминались какие-то сложные больные, долгие ассистенции; операции, чей ход порой оставался не ясен даже после их окончания — да, бывало и такое. Но неожиданно я понял, что этот самый случай прошёл у меня в категории глубоких личных обид, и я не уделил ему нужного количества времени для тщательного разбора. То есть я его, конечно, понял как хирургический прецедент — но психологическую роль не осознал и в большей степени хотел забыть, а не понять. А между тем, моральное давление я тогда испытал колоссальное…
Платонов пошевелил ложкой в чашке, закрыл глаза, на мгновенье, собираясь с мыслями — и заговорил вновь.
— Едва ли не в самом начале моей практики в гнойную хирургию поступил пациент — рядовой Роман Гладышев. Мало кого по именам запомнил оттуда, из «нулевых» — его и ещё человека четыре. Потому что не забывается такое… Рядовой попал сержанту под горячую руку, получил черенком от лопаты по плечу. Ситуация развивалась по всем канонам современной армейской медицины — сначала травму тщательно скрывали, а когда гематома плеча нагноилась, забили во все колокола. Вплоть до окружного начальства.
