— А что вообще для хирурга главное? — зачем-то спросил слабеньким тихим голосом пятнадцатилетний Виктор. Ему хотелось казаться сильным, интересующимся, вовлечённым — но он не видел себя со стороны. Дед пристально взглянул в его глаза и сказал:
— Выпей водички и пойдём. Петя там сейчас уже достанет всё без нас.
Платонов опустошил полный стакан холодной воды, и они пошли. Больше он никогда в операционной в обмороки не падал.
Были у него ещё попытки узнать у деда, что же самое главное в работе хирурга, но тот всегда уходил от ответа; Виктору было непонятно — то ли на этот вопрос нет ответа, то ли ответов слишком много, то ли дед зачем-то делает из всего этого тайну…
Платонов вдруг понял, что услышит сейчас ответ на свой вопрос. Спустя почти двадцать лет после того, как ничего не понимающий в хирургии мальчишка попытался упасть в обморок в операционной. И дед сказал.
— Самое главное для хирурга — попасть в слой.
Платонов приподнял брови, ожидая всего, чего угодно — каких-то сакральных знаний, прописных истин от великих хирургов прошлого; в крайнем случае, чего-то похожего на «ты сам догадаешься», но это…
— Да, — повторил дед, не отрывая глаз от Виктора. — Попасть в слой, как это ни странно. В нашей работе очень быстро понимаешь, насколько человек хитро устроен. При определённых условиях добраться в разные его закоулки совсем не сложно. Главное — точно войти в структуру раны и тканей. И как только отделил одно от другого, — неважно, на какой глубине — так все сразу становится ясно, просто и очевидно. И уже не нужен скальпель, достаточно пальца или «пуговки» на зажиме, чтобы просто разъединять… Именно поэтому я — да, уверен, и все остальные хирурги тоже — никогда не любил переделывать чужую работу. Там уже черт ногу сломит, непонятно что и где. Внутри словно бомба разорвалась.
В голове у Платонова вихрем пронеслись клинические случаи, попадающие под это описание; он видел каждого своего пациента по отдельности и всех вместе. А дед тем временем продолжил:
— … Но если ты думаешь, что попасть в слой — это только о тканях, то ты сильно ошибаешься. Для хирурга, как и для любого врача в принципе, очень важно попасть в другой слой. Чтобы рядом были грамотные коллеги, честные и принципиальные специалисты. Чтобы легко можно было отделить черное от белого, больное от здорового, добро от зла. Чтобы не шептались за спиной, не предавали, не подставляли. И если ты вдруг поймёшь, что вокруг тебя именно такие люди — считай, попал в слой. За него и держись. Правда, везение это редкостное — оттого и ценится дороже всего…
Дед внимательно посмотрел на Виктора и улыбнулся своей коронной насмешливо-серьёзной улыбкой из-под седых бровей:
— Ты запоминай, запоминай. Но как-то ты мало об учёбе рассказываешь. Да и о самом городе. В Ленинграде всё уже посмотрел за два года?
Он всегда называл Санкт-Петербург только так, и никак иначе. С каждым днём он становился все консервативнее в своих взглядах и воспоминаниях, и Виктор, единожды попробовав его поправить, понял, что взялся за безнадёжное дело.
— Там жизни не хватит — всё посмотреть, — честно ответил Платонов. — Но я стараюсь. Музеи, экскурсии, Кронштадт, Выборг… В Царское село съездил. Зимой, правда, но зато иностранцев не было.
— И кто же там тебя возит по городам и весям? — прищурился дед. — Друзья-курсанты?
Виктор порылся в галерее телефона и показал деду фотографию — смеющаяся молодая женщина в полушубке, сидя за рулём и опустив стекло джипа, смотрит в объектив.
— Вот. Зовут её Лариса.
Дед взял телефон в руки, надел очки, внимательно вгляделся. Платонов замер — он чувствовал, что сейчас может узнать о Ларисе что-то такое, чего сам он не мог разглядеть.
Не отрываясь от экрана, дед коротко спросил:
— Какие планы?
Платонов пожал плечами и признался:
— Жениться на ней хочу. Предложение сделал. Ехать за мной согласна.
На последней фразе дед поднял на Виктора глаза, но ничего не сказал. Платонов решил, что девайс можно забирать, протянул руку, но дед положил телефон на стол рядом с собой и отвернулся в сторону окна.
— Дело твоё, конечно… — тихо сказал он, подумав немного. — Собрался столичную невесту сюда привезти? Не знаю, не знаю…
Он постучал пальцами по подлокотнику кресла и сурово спросил:
— Ты сам-то потянешь такую? Молодой офицер из Академии, в гарнизонном госпитале, с дежурствами, командировками, построениями? Она это понимает? Или она в Ленинграде военную службу видит только тогда, когда ты в патруль в шинели уходишь?
— Дед, ты пессимистично на всё смотришь, — Виктор взял телефон. — Бабушка же как-то всё это с тобой выдержала. И гарнизоны, и Курилы…
