— Да нормально, — махнул рукой Лазарев. — Почему не помечтать? У меня была знакомая медсестра — не из нашего отделения. Даже не из нашего стационара. Всем была хороша, но пьянела с полрюмки. И на природе как-то набралась, начала выплясывать под шансон, споткнулась и головой об дверь машины ударилась. Ремонт тогда почти в десятку встал, между прочим…
— А голова? — поднял на заведующего взгляд Михаил.
— Голова бесплатно зажила, — дополнил рассказ Лазарев. — Но она потом уволилась. Стыдно ей стало.
— Значит, не всё плохо там было, — констатировал Виктор. — Совесть от удара проснулась. Но ты же про что-то другое спрашивал? — обратился он к Москалёву. — Поясни уже.
Михаил долго собирался с мыслями, потом ответил:
— Бывают такие моменты… Когда самой лучшей медсестрой оказывается та, что готова что-то сделать вместо тебя. Ты приходишь и говоришь, например: «Там у пациента на лице ожоговые пузыри, надо бы убрать». И при этом имеешь в виду, что сам их уберёшь. А она тебе в ответ: «Да, конечно, сделаю». Сделаю, понимаете? То есть она это восприняла, как указание к действию. И в этот момент ты должен, просто обязан напомнить ей, кто здесь врач. Но ты… Ты понимаешь прекрасно, что эти пузыри — фигня, если честно. Почему бы ей не доверить такое дело, тем более она тут уже с десяток лет отработала и сделает всё в лучшем виде. Ты молча закрываешь дверь в перевязочную и идёшь пить кофе… Нет, потом ты, конечно, вспоминаешь, что надо бы проверить, как у неё получилось. И понимаешь, что получилось замечательно. Всё, с этого момента ты заложник своей лени.
— Так кто-то накосячил? — недоверчиво спросил Лазарев.
— Марина в перевязочной, — махнул рукой Михаил. — Доверил снять скобки у Муравьевой. Мелочь же, они по сто раз их снимали у пациентов без нас. И кто ж знал, что у Муравьевой именно в этот момент приступ случится.
— Она же с эпилепсией? — уточнил Виктор. — Собственно, она из-за неё сюда и попала?
— Да, в приступе ведро с кипятком перевернула, — Москалёв расстроенно смотрел куда-то в окно. — А тут никого рядом не было, помочь никто не успел. Марина скобку зацепила, а пациентка на пол возьми и завались в приступе. И вместе со скобкой весь лоскут в руках у сестры и остался. С приступом-то разобрались, меня позвали. Маринка стоит с инструментом в руках и на меня смотрит, как ребёнок провинившийся. А я сказать ничего не могу.
— Так она бы и у тебя завалилась с таким же результатом, — Платонов сказал то, о чем думали сейчас все в ординаторской.
— Да. Но это было бы — у меня, — Москалёв не согласился с Виктором. — А теперь…
Он с досады махнул рукой.
— Ты же понимаешь, почему так произошло, — после минутной паузы сказал Лазарев. — Так что нечего тут философию разводить насчёт того, кто лучше, а кто хуже. Ты ещё скажи, что она виновата в том, что на себя это решение приняла.
— Да не скажу, конечно, — Михаил, кусая губы, смотрел немного мимо заведующего — ему было стыдно. — С моего молчаливого согласия… А у Муравьевой ещё и муж какой-то скандальный… Журналист, кажется. Хотел статью написать про то, как мы хорошо лечим. Теперь напишет…
— Ничего он не напишет, — Платонов укоризненно посмотрел на Москалёва. — Я помню, у неё резерв был взят на операции, мы же вместе пластику делали.
— Был, — подтвердил Михаил.
— Наркоз, двадцать скобок — и всё на месте. Только разберись с эпилепсией, Балашов её сильно не любит, может и отказаться. В конце концов, если она потерпит, можно и под одним промедолом.
Москалёв молча развернулся и быстро вышел в коридор.
— Хорошая сестра — на вес золота, — мечтательно сказал Лазарев сразу после того, как Михаил хлопнул дверью. — Опыт, самообладание, умение активно подчиняться…
— Активно — это в процессе работы уметь подсказывать так, будто ты сам до этого додумался? — уточнил Виктор. — Я бы сказал, это одно из главных умений не только хорошей медсестры, но и хорошей жены. Помню, как первый аппендицит сделал… Ночью, без ассистента. Мне операционная медсестра практически весь ход операции рассказывала. И ведь я его вроде знал, от и до. Но так получалось, что я только задумался, а она уже: «Вот зажимы, давайте обложимся… Вот вам Пеан на брюшину… Удобнее на шесть Микуличей… Давайте в мокрую салфетку завернём…» Приходишь в какое-то мужское очарование таким женским тактом и профессионализмом. Мне тогда казалось, что я в неё влюбился. Помню, Таня её звали. Татьяна. Жена одного нашего доктора, так что влюбляться там было крайне противопоказано. Но, собственно, это чувство быстро прошло — оно каким-то искусственным было, я уже потом понял. Это у меня так проявилось мужское уважение к женщине, которая знала на тот момент не меньше моего в плане оперативного искусства. Она же ассистировала вообще всем хирургам госпиталя — и насмотрелась много чего, в том числе и хитростей всяких, и нестандартных ситуаций. Вот уже почти семнадцать лет прошло, а я операцию эту помню, и имя её…
