— А вот давление у меня повышенное, да, — разобрала она, судя по всему, только последние слова Виктора. — Я как чувствую, что в голове тяжело, так сразу измеряю. У меня есть аппарат свой, я сама всё умею, надену вот тут, — она показала зачем-то руку, — кнопочку нажму и смотрю. И если сто тридцать или сто сорок — ещё терпимо, а вот если выше, то я таблеточку принимаю, половинку…
— Какую таблеточку? — спросил Платонов.
— Да кто ж её знает, — Надежда Францевна пожала худыми плечами. — Дочка давно как-то терапевта приводила, та послушала меня и таблеточки прописала, дочка мне их постоянно сама покупает. Это давно было, лет десять уже или больше…
— То есть вас десять лет никто не смотрел? — наклонившись к пациентке, спросил Виктор. Он старался говорить чуть ли не в ухо, но Проскурина все равно переспросила. Он повторил и почувствовал, как его начинает утомлять такая беседа.
«Надо бы к ней психолога нашего, пусть побеседует, — решил он. — Хотя если это особенности личности, то ничего не изменится…»
Бабушки и дедушки, подобные Надежде Францевне, встречались нередко — в терапии, правда, на порядок чаще, но и в ожоговом никогда не заканчивались. Именно такие пожилые люди с длинным списком болячек не успевали выскочить из-под кранов с кипятком, неаккуратно ставили чайники, задевали провода, хватались за трубы, падали в ванну. И у них — в большинстве случаев — не было ни документов, ни родственников…
— Да зачем меня смотреть, я здоровая, — вздохнув, сказала Проскурина. — Но вот то, что я гипертоник уже много лет, это правда. Я это узнала, ещё будучи студенткой, а у меня, между прочим, два высших образования, одно гуманитарное, второе техническое. И ещё всю жизнь хотела стать врачом, но у меня не получилось, — зачастила она, слегка задыхаясь от спешки. — На третьем курсе поехала в колхоз на практику, и там вот узнала, что давление повышается, а если бы врачом стала, то смогла бы себя лечить, а получается то, что получается… А вам же, наверное, мой полис нужен, а он сгорел, — внезапно вспомнила Надежда Францевна и зарыдала. Платонов махнул рукой, уже не надеясь добиться от пациентки полиса, и вышел в коридор, едва не столкнувшись лбами с дежурной медсестрой.
— Виктор Сергеевич, я не могу заставить Поликарпова мочиться в утку! — с ходу выпалила Анастасия Платонову, словно эта встреча у дверей перевязочной была ей запланирована заранее. — Он там творит, что хочет, соседи уже не выдерживают! То в постель, то в ладошки. Кошмар какой-то, сказала бы мне мама раньше, как оно бывает, пошла бы в диетсёстры!
— Это тот Поликарпов, что катетер Фолея выдрал на днях? И что бы ты хотела сейчас от доктора?
— Пойдёмте со мной, — энергично схватив Платонова за рукав, потащила его в нужную палату Настя. — Я боюсь одна. Он матерится. И может в меня кинуть чем-нибудь.
Виктор не особо верил в то, что Поликарпов, дедуля лет восьмидесяти, способен на какие-то чересчур агрессивные поступки. То, что временами он бывал не в себе, секретом ни для кого не являлось — диабетическая энцефалопатия потихоньку грызла ему мозги, а сахароснижающие препараты он принимал редко и неохотно. Так что матом на сестричек он, конечно, мог прикрикнуть — но кинуть…
— У него же обе руки забинтованы, — на ходу пытался отбиться Платонов. — Чем он там…
— Может, Виктор Сергеевич, это же он своими забинтованными руками выдернул катетер, — она почти впихнула его в палату и спряталась за спиной. — Между прочим, с криками «Сволочи!» Скажите ему, чтобы пописал в утку, а не в постель. Скажите, скажите, скажите.
И она легонько подтолкнула его вперёд. Платонов оказался рядом с кроватью Поликарпова и лично убедился, что запах, витающий в палате, проистекает непосредственно от кровати этого беспокойного и неуправляемого пациента. Виктор достал блокнотик, освежил в памяти имя и отчество Поликарпова и спросил:
— Пётр Кузьмич, может, будем слушаться медсестру? А то непорядок получается.
Хмурый Поликарпов, лежавший лицом к стене, что-то буркнул, нехотя повернулся и посмотрел сначала на Виктора, потом на Настю, оставшуюся в дверях.
— Вам бы всё его заставить, — насупившись, прокомментировал он, приподнял одеяло, заглянул туда и покачал головой. — Вот Настя твоя наорала на него — и он теперь не хочет.
— Он? — в первую секунду не понял Платонов. — Вы что ж, с ним там разговариваете?
Дед присел на кровати и удивлённо посмотрел на Платонова.
— Конечно. А как же ещё?
Виктор пожал плечами, оглянулся на Настю. Та срочно надевала маску, чтобы не прятать смех под ладонью.
— Анастасия, — выдержав паузу, напутственно сказал Платонов, — вы уж повежливее с… С ним. И тогда всё у вас получится. А вы, Пётр Кузьмич, потрудитесь матом не ругаться. Договорились?
— Чего ж не договориться? — Поликарпов подмигнул Насте. — Давай «утку». Он не против.
«Хорошо, что просто «он», а не «моя прелесть», — выходя из палаты, подумал Виктор, но сдержать смех не смог и так и вошёл в ординаторскую — с улыбкой. Москалёв поднял голову от компьютера, спросил:
— Зарплату подняли или отгул получил?
