Платонов несколько секунд понаблюдал за этим процессом, оценил то, как аккуратно и точно делает все Клочков, как рационально использует отведённое ему время и пространство, и согласился с той благодарностью, что увидел в тетрадке. За много лет практики он успел насмотреться на медсестёр, чьё понятие о логистике инъекций и инфузий замерло где-то на уровне детского сада. До чего-то они не могли дотянуться, что-то забывали в процедурной, шарили свободной рукой по карманам, звали санитарок, матерились, роняли шприцы и салфетки, прилипали перчатками к пластырю — и в результате пациенты получали проблемы в виде гематом и ненавидели всю медицину в целом.
Виктор встал и направился к выходу из палаты. В кармане он нащупал записку от Русенцовой.
— «Знаю, кто», — повторил Платонов в очередной раз текст, остановившись за дверью. — Что ты знаешь, Вера Михайловна?
В спину ему воткнулся вышедший из палаты Клочков. Виктор шагнул в сторону, пропуская Анатолия, но придержал его рукой, когда тот уже почти прошёл в сторону поста. Клочков обернулся.
— Я, конечно, не призываю использовать её историю, как инструкцию, — подбирая слова, сказал ему Платонов. — Особенно в той части, что касается раковины. Потому что всё-таки не самый радужный образ врача создаётся при помощи известной фразы «Тот не хирург, кто не пьёт спирт, не спит с медсестрой и не мочится в умывальник». Как-то… Не слишком романтично, что ли. Или наоборот — чересчур.
Клочков улыбнулся.
— Да я понимаю…
— Не перебивай, — нахмурился Виктор. — Самое главное в её рассказе — это то, что в чём-то она очень сильно права, Анатолий Романович. В чём-то основополагающем. Хотя вот был у нас в институтской группе парень, друг мой, Мишка Реутов, так он длинные волосы носил и в хвостик их собирал. Эдакий для девяностых годов неформал. С ним пациенты на цикле психиатрии гораздо охотнее разговаривали, потому что считали за своего. Не за больного, а за… За другого. Не такого, как все. Возможно, что и татуировки с серьгами зашли бы в психиатрии тоже. Но в более традиционных и приближенных к реальности науках… В общем, надеюсь, выводы ты сам сделаешь. Не прошу быть с ней повнимательнее — вижу, что ты и так это понял.
Он отпустил руку, которой все это время придерживал Клочкова за небольшую складку рукава и пошёл в сторону лестницы, шепча себе под нос:
— Знаю, кто… знаю, кто…
Платонов понимал, что каким-то образом пообщаться с пациенткой в реанимации необходимо, хотя спущенная манжета особой чёткости голосу явно не придаст — но в его планы ожоговая болезнь Русенцовой внесла существенные коррективы.
Когда он собрался с духом и вернулся в реанимационный зал, то узнал, что пару часов назад у пациентки вновь начался острый психоз. Вера Михайловна пыталась выбраться из клинитрона, чтобы куда-то уйти, гладила несуществующую кошку у себя на животе и временами начинала шипеть на кого-то возле окна — картина получалась мрачноватая. А уж фраза «Я твои апельсины есть не буду!», сказанная пустому месту возле стойки с инфузоматами практически беззвучно, через спущенную манжету, с присвистом — заставляла волосы на затылке Платонова неприятно шевелиться.
Санитарка, сидя на диванчике за стойкой, ждала, когда заварится «Доширак». Виктор постоял в дверях, глядя на Русенцову, уже привязанную к бортикам за руки и за ноги, вздохнул, повернулся к санитарке и прошептал:
— Как это всё не ко времени…
Повернувшись по давней военной привычке через левое плечо, он вышел в коридор и направился в ординаторскую. В его планы теперь вместо разговора с пациенткой входило написание дневника в её истории болезни, где было необходимо отразить теперешний психический статус. И пока он шёл, то чувствовал, что какая-то мелочь не даёт ему покоя. Что-то, связанное с Русенцовой.
Апельсины.
На подоконнике возле клинитрона, рядом с коробками перчаток, лежал полураскрытый пакет с апельсинами. Он видел такой пакет раньше — в руках Ларисы.
Платонов остановился посреди коридора и зачем-то оглянулся в сторону реанимации, хотя разглядеть отсюда уже ни пациентку, ни апельсины не смог бы.
— Зачем ты к ней приходила? — тихо спросил он сам, не замечая, как из-за стойки поста на него недоуменно смотрит дежурная сестра. — Что ты хотела? При чём здесь апельсины? Ты бы ещё грецкие орехи ей принесла, чтоб погрызла старушка…
В этот момент он заметил удивлённые глаза медсестры, понял, что выглядит странно, разговаривая с невидимым собеседником; подмигнул ей, сунул руки в карманы и пошёл дальше. Разговор с Русенцовой откладывался.
— С некоторых пор я перестал смотреть на Новый год «Иронию судьбы», — Москалёв листал свои истории болезни, рассматривая бланки анализов. — Рязанов явно погрешил против истины.
— Это в чём же? — Платонов насыпал из банки немного кофе в кружку, выглянул из комнатки-кухни и взглянул на Михаила.
