«Вот и начало очередной „блогодарности“ для Анатолия», — подумал Платонов.
— Да, он у нас на хорошем счету, — сказал Виктор о медбрате, вспоминая записи в тетрадке. — Но перейдём к делу. Давно у вас проблемы с ногой?
— Три недели, — повторила Валентина Петровна слова дочерей. — Наступила на гвоздь. Сама же операционная медсестра — сама и решила себе перевязки делать. Дома перекись была и хлоргексидин. Обработала, повязку наложила. Через пару дней стало хуже. Ощутимо хуже. Пульсирующие боли появились, нашла в аптечке амоксиклав…
— Тысяча? — уточнил сразу дозировку Виктор.
— Да, тысяча по два раза в день, — подтвердила Чернышёва. Она производила впечатление абсолютно адекватного медработника, прекрасно осведомлённого о своём диабете и его возможных осложнениях. Правда, поступил этот адекватный человек зачем-то против всякой логики и занялся самолечением. — Стало получше. Температура нормализовалась… Я прямо чувствую, как вы что-то мне сказать хотите, — рассмеялась Валентина Петровна. — Что-то вроде «Вот дура, решила на дому гнойной хирургией заняться на старости лет!» Нет, не так?
Платонов пожал плечами. Этот циничный вопрос напрашивался сам собой, но озвучивать его, пусть и в приличной форме, Виктор пока что не собирался.
— Я сам такой, — ответил он Чернышёвой и понял, что косвенно подтвердил её мысли. — Мы с вами из одного цеха, а значит, прекрасно понимаем, что медики всегда болеют самыми непонятными и самими запущенными формами заболеваний.
— Когда-то я пыталась до своих дочерей донести эту мысль, — пациентка села поудобнее на кровати, привалившись к стене и вытянув ногу немного в сторону так, чтобы она полностью лежала на одеяле. — Медикам свойственны три вещи… Вас как зовут?
Платонов вдруг понял, что не представился.
— Виктор Сергеевич, — исправил он оплошность.
— Так вот, Виктор Сергеевич… Эти три вещи — гиподиагностика, самолечение и желание оградить коллег и родственников от лишних забот. Я в своей текущей болезни прошла все три этапа. Сначала не расценила рану на ноге, как опасную. Потом провела странный курс антибиотика и перевязок. И всё это время я старалась не тревожить своих бывших коллег по больнице и дочерей. Так что теперь вы вправе сделать мне внушение — но выводы из этого я, возможно, уже никогда не успею сделать…
Платонов хотел было вставить пару слов в её монолог, но финал оказался непредсказуемым и откровенным. Он исключал все формы выражения недовольства подобным подходом к своему здоровью. Валентина Петровна прекрасно понимала, что получилось в результате её действий — и это совершенно выбило Платонова из колеи.
— Дочери собираются жалобу писать на моего лечащего врача. Вы вряд ли его знаете; он очень хороший человек, внимательный. Заслуженный врач, между прочим. Я ему на операциях ассистировала столько раз, что и не сосчитать. Он меня хорошо лечил, поверьте.
— Да я не… — хотел было высказаться Виктор, но Чернышёва пальцем, приложенным к губам, дала понять, что она ещё не закончила.
— Хорошо лечил, не сомневайтесь. Я тоже в этом кое-что соображаю, — она отвернулась от Платонова, словно не хотела прочитать на его лице «Если понимаешь, то зачем?..» — Не подходил он ко мне, потому что в глаза не мог смотреть. Потому что мы оба с ним понимали, что это гангрена. Вот такие мы, старики, — она вновь взглянула на Виктора. — Не хотим никому мешать. Не хотим проблемы создавать. Они мне звонят: «Мама, ты как?» А я им: «Все хорошо, солнышки мои. Всё по возрасту, не беспокойтесь». У одной ребёнок в институт готовится, к трём репетиторам ходит за приличные деньги, а она с работы не вылезает, в столовой своей днём диеты расписывает, а вечером полы моет, чтобы их оплачивать. У другой дочка с аутизмом, поздний ребёнок, и от неё муж из-за этого ушёл — проблем хватает каждой, а тут я ещё со своей ногой? Да вы бросьте!
Она махнула рукой то ли на Платонова, то ли на жизнь в целом. Виктор сидел молча, не в силах продолжить эту беседу. Выручил его Анатолий, заглянув в палату с лотком, пробирками и жгутом.
— Если вы ещё не закончили, я чуть позже зайду, — сказал он, стоя в дверях.
— Заходи, не помешаешь, — улыбнулась Валентина Петровна и махнула рукой, словно приглашая. Платонов понял, что в палате сейчас главная она, и не сопротивлялся.
Когда-то давно Виктор, ещё совсем молодой и необстрелянный хирург, после института попал в госпиталь, в отделение к деду, и одну из медсестёр, что работала тогда в операционной «травмы», сильно напомнила ему Чернышёва. Помоложе, тем не менее в приличном уже тогда возрасте (а двадцатитрёхлетнему все старше сорока кажутся стариками и старухами), она своим авторитетом производила на Виктора грандиозное впечатление. Седовласые полковники спрашивали совета не только друг у друга, но и у неё, собирали вместе с ней операционные наборы. На госпитальных или отделенческих торжественных мероприятиях ей всегда давали слово после начальника. Это было доверие высшей степени, помноженное на уважение. «Грамотная операционная сестра — половина успеха операции», — говорил про неё дед…
