В моей сумке лежал увесистый конверт с полученными от Артиста деньгами. Но сумка, равно как и наша одежда, обувь и даже бижутерия, исчезла где-то по ту сторону двери, пока наши бренные тела валялись в беспамятстве. Взамен нас облачили в мягкие хлопковые пижамы и тапочки из прессованного картона. В таком виде мы и пребываем по сей день. У нас ничего не осталось – кроме бесценного проекта Артиста, намертво вплавленного в его мозг. Впрочем, и этот проект здесь совершенно обесценился. Одно время я даже подумывала предложить врачу или угрюмому медбрату свой последний товар – себя, но не решилась. Вряд ли они соблюли бы свою часть сделки. А предлагать Артиста им и вовсе не стоило.
Еще через неделю за нами пришли. Медбрат, еще более угрюмый, чем обычно, вкатил неизменный столик и привычно исчез. А вместо него в палату вошел высокий худой мужчина в белом халате, наброшенном поверх суконной, мышиного оттенка формы.
– Приятного аппетита, ребята, – вместо приветствия сказал он и прислонился к стене. Дверь за его спиной осталась приоткрытой, но было ясно – соваться бессмысленно.
– Спасибо, – ответил Артист, отодвигая столик. Я промолчала, внимательно разглядывая вошедшего. Поручиться можно было лишь за одно: я никогда раньше не видела этого типа. Во всем остальном же он был какой-то расплывчатый. Неопределенного возраста, с непонятным цветом глаз и незапоминающимся лицом. Весь его облик как-то сразу вылетал из памяти, стоило отвести взгляд. Единственной приметной чертой оказался высокий рост – но мало ли у нас в стране высоких?..
– Ешьте, – не то приказал, не то попросил высокий, – после завтрака вас отсюда увезут.
– Куда? – на этот раз спросили мы в голос.
– Туда же, куда и всех нулевых.
Дверь позади высокого распахнулась, снова появился медбрат с грудой одежды в руках. Я узнала свои брюки и плащ Артиста.
Медбрат сгрузил вещи на койку и удалился. Высокий шарил по нам невзрачными глазами.
К горлу подкатил мерзкий ком, но я заставила себя проглотить тепловатые мюсли и чай. Высокий молчал, продолжая глазеть. Артист вяло ковырял ложкой в тарелке. Мне захотелось его треснуть.
– Одевайтесь, – наконец сказал высокий.
– Вы так и будете стоять и смотреть? – не выдержала я. Напряжение внутри приближалось к критической точке и требовало разрядки.
Высокий удостоил меня рыбьим взглядом и вышел. Щелкнул замок. Мы подождали немного, но медбрат так и не явился. Дребезжащий столик сиротливо приткнулся возле койки, выставив напоказ груду грязной посуды.
Среди принесенных вещей нашлась и моя сумка. Конверт оказался на месте. Никуда не делись и ключи от квартиры, и кредитка, и даже пачка мятных леденцов.
Артист растерянно вертел в здоровой руке рубашку. Вместо той, безнадежно порванной и грязной, ему принесли похожую. Новехонькую. Его плащ тоже оказался вычищенным, а я, наконец, обратила внимание, что моя собственная одежда постирана, выглажена и даже источает слабый аромат отдушки.
Меня это взбесило. Я не желала участвовать в дурацких церемониях с пафосным усекновением главы, но события неслись вскачь помимо моей воли. Артист все еще примеривался к рубашке, и я рявкнула, чтобы он поторопился. Какой смысл оттягивать неизбежное?
Я переоделась сама и помогла облачиться Артисту – он морщился, но молчал. В палате не было зеркала, и мы ограничились тем, что кое-как поправили друг на друге одежду и пригладили волосы. Стоило застегнуть последнюю пуговицу, как на пороге снова появился высокий – явно наблюдал через глазок, скотина! – и сделал приглашающий жест.
Мы двинулись за ним по казенного вида коридорам со скользкой плиткой на полу. Долго поднимались на лифте. Зажатая в узкой кабинке между деморализованным Артистом и сосредоточенным пригранцом, я дрожала – от нестерпимого ужаса неизвестности и еще более нестерпимой ненависти. Не раз и не два мне хотелось пнуть высокого в известное место, остановить лифт, закричать – сделать хоть что-нибудь, а не идти послушной овцой на заклание. Но я не могла. Высокий наверняка догадывался об этих мыслях и постоянно поглядывал на меня. В его глазах не читалось ничего – как будто на меня косилась снулая рыба.
Наконец лифт дернулся, затормозил, створки расползлись, и мы вышли в крохотную комнатку с потолком, нависающим низко над головами. Высокий, пригибаясь, открыл единственную дверь, и мы очутились на крыше.
Чуть поодаль серо-зеленой громадой торчал вертолет со значком приграничного департамента на борту. Серо-зеленый пилот в громадных наушниках застыл в кабине.
– Живо, – высокий подтолкнул нас к вертолету.
Мы забрались внутрь. Артист, путаясь в складках плаща, уселся на жесткое потертое сиденье. Я села рядом, чувствуя, как противной мелкой дрожью трясутся колени. Высокий примостился последним, захлопнул дверцу, пристегнулся и дал сигнал пилоту.
