Я швыряю кирпич в неразличимо далекую фигуру – она где-то там, в другой вселенной, а здесь, передо мной, белое лицо гения, с прилипшими к вискам воронеными прядями, и тонкая рука с прилипшей к пальцам вороненой рукояткой. И странно, невыносимо странно видеть здесь этот распахнувшийся плащ, и строгую рубашку под ним, и галстук, утонувший в алых складках, и разодранную напрочь розу, осыпавшую лепестками рваную обгорелую ткань… Так непривычно мучительно-жесткое выражение в глазах незадачливого гения, так дики его оскаленные от боли зубы, что я невольно отшатываюсь, отстраненно глядя, как блестят в луче фонаря безжалостно бегущие алые капли.
– Нина…
Белая, в потеках крови рука тянет ко мне угрюмую сталь. Подсвеченный циферблат часов на тонком кожаном ремне показывает десять. И еще какие-то мелкие циферки замерли сбоку, там, где должна быть тройка. Я вглядываюсь в них и вижу три нуля. Обратный отсчет.
– Быстрее… – хриплый, булькающий кашель.
Я машинально беру пистолет. Он еще теплый – теплый и влажный, и в его коротком стволе притаилась новая смерть. Я вдруг понимаю, что мне уже не страшно, и мои пальцы крепко сжимают мокрую рукоятку. Артист лежит рядом, в его волосах запуталась ледяная крошка, посиневшие губы беззвучно бормочут. Я вижу, как из уголка рта медленно, словно замерзая, сползает тяжелая бурая струйка.
Мой палец спускает курок. Где-то там, в темноте, прячется, крадется, прижимается к земле вторая цель. Позади нас – бессмысленная теперь трещина в стене, и я уже понимаю, что нам не выбраться, и что вся затея была до ужаса нелепой, наивной и смешной, что никто нас не отпустит и что мы – былинки под стопой громадной неповоротливой машины. Эта мысль заставляет меня стрелять снова и снова, пока оружие не начинает отзываться сухими щелчками осечки. Откуда-то сверху налетает тяжелый плотный шум, и я все еще верю, что это ветер, даже когда нас заливает беспощадно белым светом, и громовой голос что-то командует, но я затыкаю уши руками, я вжимаюсь в алое, обломанные шипы колют мне щеки, а я все скребу пальцами по замолчавшей стали. Кто-то рвет пистолет из моей руки, и я рычу, пытаясь удержать оружие, слыша, как хрустят кости. Горячие слезы ползут на глаза, когда пистолет выпадает из пальцев – досадливые слезы, слезы обиды. Я вижу, как уносят Артиста – безвольное тело с седой от снега гривой волос. Меня подхватывают чьи-то руки, куда-то тащат, свист и шум становятся громче, в нос ударяет вонь горячего железа. Сквозь мутную влагу я вижу силуэты в черной униформе, среди них мелькает алое с белым, а потом на лицо опускается прохладный пластик, и все смолкает.
– Дурак я, – говорит Артист, – дурак-теоретик.
– Я ничем не лучше, – усмехаясь, я присаживаюсь рядом, заглядываю в привычно бледное лицо.
Гений полулежит на койке, аккуратно застеленной хрустящим от свежести бельем. Его плечо и грудь спеленуты бинтами, а на виске красуется подсохшая царапина. Но он жив. Жива и я, и моя койка стоит рядом, за тонкой перегородкой с символической дверью. А чуть дальше – еще одна дверь, но уже отнюдь не символическая, а прочная, толстая, железная. Через эту дверь к нам иногда входит врач или молчаливый медбрат со столиком на колесах. Столик дребезжит, и расставленные на подносах тарелки звякают. Вместо окон у нас – квадраты плоских плафонов на стенах. Их матовый свет приглушается к вечеру и гаснет по ночам.
Артист криво улыбается, мнет здоровой рукой одеяло. Он будто хочет сказать что-то еще, но губы лишь слегка вздрагивают.
Я тоже молчу. Мы здесь уже неделю, и говорить стало как-то не о чем.
Я не понимаю, почему с нами так возятся. Единственное объяснение – наверняка существует некая церемония… официального обнуления, что ли. Я не знаю, как это назвать, да и называть не слишком хочется. Впрочем, сама идея тоже не выдерживает никакой проверки на нелепость.
Вначале мы пытались разговорить угрюмого медбрата, но он отмалчивался. Вкатывал столик и исчезал, чтобы через час забрать пустые подносы. А, когда я попыталась схватить его за руку и удержать, ловко вывернулся и захлопнул дверь перед моим носом.
Ничего не добились и от врача. Этот сероватого вида мужчинка охотно отвечал на наши расспросы – но лишь на те из них, что касались выздоровления. От всех прочих тем он просто и элегантно уводил беседу в сторону, снова пускаясь в пространные медицинские рассуждения.
Я понимала, что меня наверняка обнулили. Вряд ли был шанс выйти сухой из воды – на это не приходилось рассчитывать, и я не рассчитывала. Моя голова была забита поисками вариантов побега. И, как неделю назад, я просто хотела бежать от чего-то, не задумываясь о том, к чему.
