Вертолет взмыл. Артист побледнел, потом посинел. Я боролась с тошнотой. Высокий сидел очень прямо и глядел строго перед собой. Вокруг шумело, шипело и выло. Машина заложила вираж, меня швырнуло на Артиста, и перед глазами оказался иллюминатор. За его толстым стеклом, внизу, совсем рядом разевалась ощеренная костями пасть могильника.
Внутри все сжалось, колючая боль расползлась в груди. Левую ладонь свело судорогой. Вертолет снижался. Я ухватилась за Артиста, комкая его плащ. В горле бились рыдания, спина стала липкой от пота. Я закрыла глаза. Мне было дико, безумно, отчаянно страшно.
Полозья вертолета мягко толкнулись в землю. В уши ворвался свист – лопасти еще продолжали кромсать воздух, постепенно замедляясь. Волосы трепал холодный ветер. Мои плечи кто-то сжал и потянул меня назад, вдавливая в спинку сиденья. Я распахнула глаза – и встретилась взглядом с высоким.
Вертолет стоял. А справа, за распахнутой дверцей, высилась серая масса стены.
– Значит так, детишки, – высокий заговорил хрипловато, будто у него вдруг заболело горло, – отсюда мы пойдем пешком. Тебя, – он указал на Артиста, – через полчаса переправят за стену. Таланты нам нужны.
– Кому это – нам? – впервые подал голос Артист.
– А ты думал, весь мир ограничивается только тем, что внутри стены? – высокий прищурился, – по ту сторону тоже есть много интересного. Ну а ты, – он повернулся ко мне, упер руки в бока, чуть замялся, – а ты, к сожалению, ничем не отличилась. Я имею в виду, ничем хорошим. Поэтому… – он снова замялся, – будет, конечно, суд, но ты же знаешь, как это делается…
Я не ответила. Глядя мимо высокого, я смотрела, как от стены отделились две фигурки в форме приграничников, подошли к нам. Высокий, избегая смотреть на меня, вышел. Он и фигуры обменялись бумагами, что-то подписали. Один из них всунулся внутрь и поманил рукой Артиста. На выход, мол.
– На, – я протянула гению сумку с деньгами, – пригодится.
Он взял сумку и встал – тощий, нескладный, с непослушными черными волосами. Бестолковый, неуклюжий, так и не сумевший мало-мальски приспособиться. Несущий в себе всего одну идею, и центрирующий жизнь вокруг нее, и ничего, кроме нее, не видящий. Из тех, о ком говорят – не от мира сего. Может, в другом мире ему повезет больше.
– Удачи, Артист, – я протянула руку. Он смущенно пожал ее прохладными пальцами. В нем ничего не осталось от того отчаянного парня, прятавшего за пазухой пистолет. Передо мной стоял обычный встрепанный гений. И я задумалась – а было ли случившееся явью?..
– Спасибо, – пробормотал Артист и вышел. Я смотрела ему в спину, пока он, сопровождаемый двумя вояками, не скрылся в будке приграничной службы – так ни разу и не обернувшись.
Высокий снова забрался в вертолет и кивнул на темневшую яму могильника.
– Братская могила времен войны, – пояснил он, – археологи раскапывают. Работы временно приостановлены из-за холодов.
Я содрогнулась, но ничего не ответила. В молчании мы долетели до «зоны». Это действительно была зона – настоящая, с толстыми тюремными стенами, с колючкой по верху и сторожевыми башнями в углах. И камера оказалась вполне тюремной, с гадливенькой обстановкой, вонючей парашей и крохотным мутным окном за грязной решеткой.
В этой камере меня оставили ждать суда. В первый же день я попросила принести тетрадь и ручку. Мне притащили пачку смятых черновиков А4. На обратной стороне плохо пропечатанным машинным шрифтом муторно излагались детали затхлого дела. Вместо ручки я получила химический карандаш, который моментально стерся, и затупленную точилку впридачу. От карандаша губы и язык становились синими. Но я старательно описывала все, что произошло. Так мне становилось легче ждать. А еще я понимала, что не могу отказаться от привычки постоянно что-то писать.
Через несколько дней мне принесли на подносе большую прямоугольную пиалу с фруктами. Сей широкий жест сам по себе вызывал подозрения, но я рискнула съесть пару яблок. Они оказались неожиданно сладкими. А под пиалой обнаружился плоский коричневый конверт.
В конверте лежало письмо от Артиста. Я прочла его, впиваясь в истекающую соком грушу. Потолочная лампочка, давно и прочно засиженная мухами, давала скудный желтый свет, и мне приходилось напрягать глаза, пытаясь разобрать корявый почерк гения.
Артист писал о том, как благополучно пересек границу-стену, как на той стороне его встретил пожилой интеллигент с азиатской внешностью. Щуря и без того узкие глаза за стеклами очков, интеллигент представился профессором Мазуром и с сильным акцентом объяснил, что отныне он будет помогать гению адаптироваться в обществе.
– Нам нужен такие люди и такой проектов, – нещадно путая падежи и склонения, говорил Мазур, – и вы наш лучший сегодня вклад! Я рад!
И в подтверждение радости тряс Артисту руку.
