Это суждение едва ли пришлось бы по нраву суфражисткам XIX века, и все равно, похоже, яркая образность «Ведьмы» задела чувствительную струну в душе некоторых из них (в том числе Матильды Джослин Гейдж, о которой еще пойдет речь в данной главе). Симпатии феминисток заглушили не столь консервативные заявления Мишле — вроде только что процитированного. Возможно, одно из объяснений такой избирательной глухоты крылось в том, что «Ведьма» — довольно рыхло написанная, неупорядоченная книга, благодаря чему можно легко позаимствовать оттуда некоторые темы и мотивы, даже если другие ее идеи — да и весь строй рассуждений — кажутся непривлекательными. Как отмечает Стивен А. Киппур, есть еще и расхождение между фигурой ведьмы, какой изображает ее Мишле, и рисуемым им же идеалом современной женщины — заботливой жены. Ни одна из описываемых им ведьм даже не замужем[992]. Таким образом, ведьмы видятся чем-то отдельным от того утопического видения женственности, что предлагается вниманию читателя в конце книги; и если последнее большинству феминисток не по вкусу, они вполне могут выбрать первое. Диана Перкисс подчеркивает, что в придуманном Мишле ведьмовском культе — не то революционной религии, не то культе плодородия — он приравнивает алтарь, которым служит тело жрицы, к земле. По ее мнению, это изображает «женщину пассивной — неким лежащим предметом, ждущим возделывания со стороны мужчины», и воссоздает спорные представления о женщине как о природе, а о мужчине как о культуре[993]. Возможно, феминистки — современницы Мишле — не отнесли бы это критическое замечание к числу главных претензий к книге. Возражение Перкисс проистекает из антипатии ко всем формам эссенциализма. Подобная позиция типична для основного русла (академического) феминизма конца ХХ века, но не столь типична для различных его разновидностей предыдущего века. В те времена, когда еще не вошел в моду социальный конструктивизм, эссенциализм, конечно же, был самым распространенным явлением даже в феминистских кругах. Кроме того, в ту пору уже сам факт, что кто-то решился превозносить женщин и нападать на патриархальные черты христианства, наверняка произвел большое впечатление на некоторых феминисток. Они увидели в этом смелый и похвальный поступок, пусть даже остальные ее идеи и не пришлись им по душе.
Учитывая отчасти фривольное содержание (отправление Черной мессы на обнаженных ягодицах жрицы, восторженная похвала автора по адресу Сатаны как фаллического божества протосоциализма и так далее), едва ли стоит удивляться, что публикация «Ведьмы» сразу же вызвала скандал. Первое издание — тиражом 8000 экземпляров — вышло в ноябре 1862 года и вскоре было распродано. Издателя вызвали на допрос в полицию, и впоследствии он сообщил Мишле, что о втором издании не может быть и речи. Тогда мятежный историк обратился к брюссельскому издателю Альберу Лакруа (так делали многие, поскольку в Бельгии законы о цензуре были менее строгими), который незадолго до того выпустил нашумевший роман Виктора Гюго «Отверженные» (1862)[994]. Лакруа принял его предложение, и книга Мишле была переиздана. Собственно, с тех пор ее так и продолжают издавать снова и снова, и она остается постоянно доступным источником вдохновения для других авторов[995].
Интерес к ведьмам проявляли не только историки. Столь же привлекательным и полемически полезным предметом изучения они казались и представителям только-только зарождавшейся дисциплины — психиатрии. Как мы увидим далее, публикации психиатров на эту тему косвенно способствовали объединению ведьм, феминисток и истеричек в некое общее целое, и представления ученых-медиков оказали влияние на восприятие ведьм в большинстве нерелигиозных дискурсов той эпохи. Подобно Мишле, психиатры использовали исследования ведьмовства как орудие нападок на церковь. Именно в таком контексте ведьм начали стойко ассоциировать с диагнозом «истерия».
