На самом деле, в чем-то, вполне возможно, за Мишле подумала и женщина: вероятно, понятие о Сатане в его «Ведьме» навеяно влиянием Жорж Санд, наделившей Сатану положительными чертами в «Консуэло» (см. главу 2). В эпилоге собственной книги Мишле упоминает этот роман, изобилующий открытыми восхвалениями Сатаны. А в своем дневнике Мишле замечает, что после того, как он прочел в «Консуэло» о благородном революционере Люцифере, он увидел во сне (!), а потом уже записал этот эпилог. Центральная мысль книги состоит в том, что современная научная медицина восходит к лечебной практике деревенских знахарок и ворожей, — и, как доказала М. Айони Крамми, эта идея тоже почерпнута в произведениях Жорж Санд[959]. Историк и романистка состояли в переписке, и в письме от 13 февраля 1861 года Санд советовала ему написать что-нибудь о ботанике, «чтобы слепцы мира сего научились видеть, понимать и любить этот земной рай, эту восхитительную Кибелу, которую их собственная злоба и глупость превратили в ад». Возможно, этот совет побудил Мишле обрушиться в «Ведьме» с нападками на христианство за его клевету на природу[960].
«Ведьма» — весьма своеобразная книга. В ней усматривали и элементы «экспериментальной этнографии», и «приближение к белому стиху»[961]. Хотя номинально эта работа и относится к историографии, в действительности она не является научным трудом. Ссылки на оригинальные источники даются лишь изредка, а сам текст почти целиком пронизан поэзией и полемикой — в нем нет места сухим описаниям или холодному анализу. Этот эксцентричный и весьма забавный опус можно отнести к попыткам Мишле писать популярные книги, адресованные гораздо более широкой публике, чем узкие круги его слушателей в Коллеж де Франс — представителей высших сословий[962]. Прежде чем обсуждать роль ведьмы у Мишле, нам нужно вначале обратиться к его изображению Сатаны — божества этой ведьмы. Как уже упоминалось, ведьма в глазах Мишле — недвусмысленная сатанистка, а не, скажем, неверно понятая язычница (такая интерпретация войдет в моду позже)[963]. Однако Сатана у Мишле выступает преимущественно как положительный персонаж или символ всего хорошего — по контрасту с мракобесием и гнетом, которые в его книге олицетворяет церковь[964]. Как и следовало ожидать, Мишле камня на камне не оставил от представлений о ведьме, преобладавших в начале Нового времени: он посвятил целую главу хлесткой критике «Молота ведьм», который назвал «схоластичной книжкой… написанной сильно напуганным человеком»[965]. Тот дьявол, страхом перед которым пронизан «Молот», — нечто совершенно иное в глазах историка, исповедовавшего радикальные республиканские взгляды. Он утверждал, что Сатана олицетворяет целый ряд положительных вещей:
Мишле доказывал, что истоки великих свершений человечества, или его «золотые века», совершенно точно не стоит искать в христианстве. Например, Возрождение стало результатом «сатанических усилий людей» и происходило «вдали от Школы и от грамотеев — в
