Итак, женщина — избранница Сатаны, и Мишле подчеркивает это множество раз. Например, он утверждает, что «Сатана возвращается к своей Еве. Женщина по-прежнему — самое естественное, что есть в мире»[971]. И именно ей, по мнению Мишле, Сатана вручает «плод науки и природы»[972]. В частности, ведьма помогала другим женщинам справиться с недугами и брала на себя роль повитухи[973]. Кроме того, к ней обращается «плачущая девушка», чтобы вытравить плод. Ведьма же учит «несчастную жену, обремененную детьми, которые рождаются каждый год лишь для того, чтобы умереть», как «охладить наслаждение в нужный миг [мужского оргазма], сделать его бесплодным»[974]. Иными словами, ведьма дает женщинам возможность распоряжаться собственным телом, и в этом можно усмотреть нечто вроде феминистской деятельности. К тому же в книге напрямую проводится связь между заботой женщин о своем здоровье (и исправлением низкой самооценки у женщин) — и сатанизмом:
Чтобы заняться женщиной, чтобы попрать обычаи и начать лечить женщину против ее собственной воли, понадобился сам Дьявол, ее давний союзник и наперсник в Раю, и ведьма, это чудовище, которое делает все наоборот, наперекор святому миру. До того низко ценила себя эта бедняжка![975]
В этой цитате примечателен акцент на инверсии. На протяжении всей книги Мишле выстраивает подрывающий христианство контрдискурс, где все привычные понятия переворачиваются вверх тормашками. Например, ведьма оказывается не отравительницей: она применяет яды для исцеления. Таким образом, яд, всегда считавшийся чем-то дурным, оказывается чем-то хорошим — нужно только разбираться в снадобьях и правильно их использовать[976]. Образ Сатаны подвергается такому же переосмыслению. Он уже не «князь лжи», каким его именовала христианская традиция, а обладатель логики и разума[977]. Его почитательницы уже не сеют болезни, а исцеляют от них. И он не порабощает ведьм, как утверждали инквизиторы, а, наоборот, раскрепощает их. В процитированном отрывке эта идея связана с тем, что ведьма и ее помощник Сатана выворачивают наизнанку созданный христианством негативный образ женщины и ее тела. Мишле довольно последовательно поддерживает эту борьбу против женоненавистничества церкви и его проявлений в миру, а также берется за исправление предположительно низкой женской самооценки. Однако он сопровождает небольшой оговоркой свою идеализацию ведьмы:
Не следует поспешно заключать на основании предыдущей главы, будто я намереваюсь обелить, объявить безоговорочно невиновной мрачную невесту дьявола. Пусть она часто творила добро, она могла вовсю творить и зло. Не бывает могущества без злоупотреблений… Что за могуществом наделена сия возлюбленная Сатаны, которая лечит, предсказывает, угадывает, заклинает души умерших, которая может вас околдовать, превратить в зайца, в волка, а может сделать так, что вы найдете клад или влюбитесь!.. Пугающая власть, которая объединяет в себе все прочие! И как было такой вспыльчивой душе, чаще всего уязвленной, иногда впавшей в крайнюю порочность, не пустить иной раз в ход эту свою власть из ненависти и из мести, а порой и ради злой или непристойной забавы?[978]
Несмотря на эти слова, работа Мишле в целом — панегирик ведьме. Это становится еще яснее, если вдуматься в заявление Мишле о том, что ее политические симпатии очень близки его собственным. Он одобрительно замечает, что колдунья помогала борьбе против феодальной системы[979]. То есть ведьмовской шабаш — ритуальный бунт против Бога, выливавшийся в форму Черной мессы, — имел в своей основе возмущение социальной несправедливостью, а сатанизм выступал чем-то вроде протосоциализма. Бог был защитником знати и оставался глух к молитвам крестьянина: «Напрасно он призывал его [чудо] в полный отчаяния день своей крайней нужды. И с того дня небо показалось ему как бы союзником его жестоких палачей, да что там — очередным жестоким палачом. Таковы истоки
