Асти Хустведт обращает внимание на то, что в рассуждениях Шарко об истерии «создается атмосфера оккультного и сверхъестественного» и наблюдаются «обильные заимствования из религиозного и демонологического лексикона». Таким образом, Шарко, «по существу, узурпирует ту самую демонологию, которую берется развенчивать, и тем самым заново подводит Сатану к истерии». Несомненно, во всем этом сказывались личные эстетические предпочтения Шарко. Все стены и мебель в его кабинете были выкрашены в черное, на стенах висели гравюры с изображением бесноватых. Кроме того, известны несколько примеров того, как риторика Шарко, опиравшаяся на рационализм и науку, порой уступала место его любви к мелодраматическим представлениям, что открывало дорогу «оккультному» толкованию изучаемых патологических явлений. Излюбленный эксперимент, который он устраивал в ходе своих публичных лекций, состоял в следующем: пациентке-истеричке, выбранной для сеанса, сообщалось, что на одной карте из совершенно пустой колоды имеется определенное изображение. Затем Шарко наносил на эту карту пометку с тыльной стороны, тасовал колоду, и после этого пациентка удивительным образом безошибочно находила ту самую карту, хотя с лицевой стороны ее ничто не отличало от остальных.
Будучи позитивистом и рационалистом, сам Шарко, разумеется, официально не относил подобные явления к «оккультным», однако некоторые из женщин, участвовавших в экспериментах, заявляли, что действительно обладают особыми экстрасенсорными способностями, — иными словами, они ощутили себя современными «ведьмами», наделенными, так сказать, сверхъестественным могуществом. Вероятно, некоторым зрителям тоже было очень трудно увидеть в этих экспериментах не демонстрацию чуда, а нечто иное. К тому же диагностирование истерики поразительно напоминало методы, применявшиеся в начале Нового времени для распознания ведьмы. Оба процесса требовали раздеть «подозреваемую» догола и затем колоть ее тело булавками, чтобы найти места, нечувствительные к боли. По словам Хустведт, совокупные последствия всех этих действий свелись к тому, что созданная Шарко «наука об истерии вдохнула новую жизнь в стародавние представления о женщинах как о существах загадочных и демонических»[1004]. Взгляды Шарко и его сторонников, стремившихся объяснить ведьмовство патологическим расстройством, заметно повлияли и на сочинения врачей из других стран. Одновременно та таинственная и демоническая атмосфера, какой он окутывал женщин в своих опытах, стала частью медицинского дискурса по всей Европе[1005].
Как продемонстрировала Элейн Шоуолтер, врачи связывали истерию (и некоторые другие нервные расстройства) у своих пациенток не только с ведьмами прошлого, но и с другим явлением — стремлением их современниц к новым, более широким возможностям работать и получать образование. Эту связь подчеркивали не одни только врачи — о сходстве между истерией и феминистским движением толковали и критики этого политического движения[1006] [1007]. Например, британская антифеминистка Элиза Линн Линтон (1822–1898) в 1870–1880‐х годах нападала на суфражисток, обзывая их истеричками и навешивая на них клеветнический ярлык — «визгливое сестринство»[1008]. Философ и социальный критик Отто Вейнингер в своем бестселлере «Пол и характер» (1902) называл честолюбивых женщин типичными образцами людей, страдающих истерическим расстройством. Кроме того, несколько медицинских светил заметили, что истерички часто чересчур вольно обращаются с гендерно обусловленными правилами общения. Например, Рише упоминал — с явным неодобрением, — что они «разговаривают с мужчинами так, словно принадлежат к одному с ними полу»[1009]. По утверждению медиков, истерички были, как выразилась Марта Ноэль Эванс, «своенравными, склочными, неженственными, мужеподобными созданиями, чьи попытки самоутверждения истолковывались как сопротивление облеченным властью мужчинам, заботившимся о них»[1010]. Таким образом, на истеричек стали смотреть как на женщин, отвергавших превосходство мужчины, что сближало их с феминистками. Шоуолтер предположила к тому же, что и в истерии как таковой могли усматривать форму протеста против патриархальных ограничений. Истеричка могла отказываться — во всяком случае, на время — от роли самоотверженной дочери или жены и, напротив, требовать к себе особого внимания и опеки. Это даже вызывало среди врачей тревожные мысли — еще бы, ведь истерички наслаждались тем, что их освобождали и от привычных домашних хлопот по хозяйству, и от выполнения супружеского долга в постели. Таким пациенткам было свойственно «неестественное» стремление к уединению и независимости, и врачи беспокоились — не становятся ли они сами их сообщниками, не помогают ли им уклоняться от общественных моральных норм?[1011]
