Присутствовали там и элементы культа плодородия: Духу Земли (по-видимому, он синонимичен Сатане, которого Мишле, как уже упоминалось, в других местах книги называет божеством природы) подносились пшеничные колосья. Отпускались на волю птицы — «конечно же, с груди Женщины», чтобы донести до Сатаны, «этого Бога свободы, вздохи и обеты холопов». А просили его о такой милости — «чтобы мы, их далекие потомки, сбросили рабские оковы»[982]. Изображенные Мишле крестьяне-сатанисты противостоят и церкви, и мирской власти — и те и другие видятся разными частями одной и той же несправедливой властной иерархии. И потому сатанизм бунтарей предстает чем-то вроде религии революции, если воспользоваться термином Брюса Линкольна, поскольку определяется «в противодействии господствующей общественной группировке, а не одной лишь ее религиозной ветви»[983]. Поскольку в затейливом рассказе Мишле ведьмы помогают крестьянам в восстаниях, здесь, по-моему, вполне просматриваются предложенные Линкольном критерии прямого действия.
Выдвинутое Мишле понятие о ведьмах как о революционерках получило широкое распространение. Его можно встретить, например, в книге Монкьюра Дэниэла Конуэя «Демонология и предания о дьяволе» (1878), где охота на ведьм сравнивается с «недавними расправами над деятелями Коммуны в Париже»[984]. Кроме того, Мишле, следуя своей теме освобождения и восстания против правящих группировок, придает обряду Черной мессы сильный феминистический уклон:
По мнению Мишле, крестьяне-мужчины не решались отправлять такую литургию, а вот их женщины (которые все это и придумали) нашли в себе достаточно сил для совершения нужных обрядов[986]. В описаниях этих обрядов пышным цветом расцветает знаменитый талант Мишле — мастера поэтической прозы. Начинает он так: «Представьте себе обширную пустошь, часто рядом с каким-нибудь древним кельтским дольменом, у лесной опушки»[987]. Затем он весьма подробно описывает шабаш, для которого воздвигается огромный деревянный идол Сатаны. Мужские атрибуты этого истукана, сообщает Мишле, придают ему сходство с Паном или Приапом (обратите внимание, что Сатана, этот помощник женщин, наделяется здесь особенно мужественными чертами, — вполне возможно, здесь отразились представления Мишле о себе самом как об отважном защитнике женщин). При виде этого истукана участники обряда ведут себя по-разному: «на одних он нагонял только ужас», а «других трогала меланхолическая гордость, в какую, казалось, был погружен вечный Изгнанник»[988]. Впрочем, Мишле гораздо больше интересовала жрица, совершавшая обряд. Ей он возносил настоящие дифирамбы:
Невеста Дьявола не может быть ребенком; ей должно быть не меньше тридцати лет, ей подобает скорбно-прекрасный лик Медеи, глубоко посаженные глаза, трагические и лихорадочно сверкающие, и вольно ниспадающие волны змей — я говорю о потоке черных неукротимых волос. Быть может, голову ее украшает венок из вербены, могильный плющ и фиалки смерти[989].
Главная часть ритуала (известная нам, как уверяет Мишле, благодаря позднейшему подражанию в ходе суда над Ля-Вуазен и ее «сатанистским» кружком в XVII веке), наступала будто бы в тот момент, когда сама жрица преображалась в алтарь: «Своим распростертым телом, своей униженной позой, обширным шелком своих черных волос, рассыпанных в пыли, она… предлагала себя. И на ее чреслах демон отправлял службу, читал
Но насколько «феминистична» в действительности эта книга? Пусть Мишле толковал об «искуплении Евы» и о самой женщине как о Божестве, ведьма все-таки не олицетворяет никакого особого разрыва с патриархальным порядком. Потому что сам Мишле, пусть он и давал высокую оценку женщине в своих поздних работах, в конечном счете все-таки остался при мнении, что ей следует сидеть дома и реформировать страну оттуда — просто являя собой образцовую мать, кухарку и няньку. Вывод, к которому приходит Мишле в своей «Ведьме», состоит в следующем:
Женщина, занимавшаяся в течение последних веков мужскими делами, утратила из‐за этого собственную роль — роль врачевательницы, утешительницы, Феи-целительницы. В этом и состоит ее истинное священство. И оно принадлежит ей — что бы ни говорила об этом Церковь[991].
