Витринные холодильники оказались пусты, в одном из них, с разбитым стеклом, на дне виднелась лужа засохшей крови. Судя по всему, кровь пролилась здесь очень давно, но Густаву это все равно не понравилось. Он верил в некоторые приметы и верил в знаки. Если здесь кого-то убили, значит, это место нехорошее и от него стоит ожидать неприятностей.
По крайней мере, не следует расслабляться. Осмотр показал, что заправка пуста. Но имеется ещё одна дверь, ведущая в служебное помещение. Через неё кассирши обычно бегали в биотуалет, стоявший на заднем дворе. Да ещё в нём, в ночную смену, занималась сексом Лена Горбунова, местная «честная давалка», жить не могущая без мужского внимания. Лена погибла при Взрыве. Как и все остальные, кто имел хоть какое-то отношение к этой заправке. Если бы у Большого Взрыва был фан-клуб, то его главный офис располагался бы именно здесь.
Не выпуская пистолета из рук, Густав взялся за один стеллаж и с трудом поставил его на место. С него посыпались мелкие товары — упаковки ссохшейся жвачки и старых засахаренных леденцов. Густав поднял их с пола, подул, очищая от пыли, и засунул в задний карман джинсов. Такие вещи в этом мире почему-то не ценились. В жвачке нет питательных элементов, а леденцы только усиливают жажду. Но он любил эти пережитки прошлого, когда можно было целый день жевать химическую формулу и сосать перцовые леденцы, не думая о том, хватит ли тебе чистой воды до завтра и не разбудишь ли ты и так с трудом перевоспитанный на новый лад аппетит.
Густав прошелся между стеллажей, ведя по ним лучом фонаря, словно пальцем.
— Жвачка, конфеты, презервативы, жвачка, суфле, шоколадка… О, шоколадка!
В картонной упаковке в самом углу лежала одинокая плитка. Такие шоколадки Густав называл «сувенирными», потому что не знал значения этого слова, которое когда-то, ещё в детстве, слышал от матери. Но он не знал и назначения этих маленьких шоколадок, просто не понимал, зачем делать такое микроскопическое убожество? Наесться ею уж точно нельзя. Поэтому название «сувенирная» подходило подобному продукту как нельзя кстати.
Он сорвал упаковку, сдернул фольгу. Шоколад был покрыт белесым слоем, но Густав знал, что он ещё съедобен, добавки творят чудеса. Положил его в рот, за щёку, довольно хмыкнул и продолжил исследование стеллажей. Под горько-сладкий вкус тающего шоколада жить стало существенно веселей.
Но больше на заправке ничего интересного не обнаружилось. Пыль, затхлый запах и ощущение, что вот-вот все здесь рассыплется на атомы. Придется ехать дальше и искать аптеку. Жаль, Густав рассчитывал найти здесь все, что им было нужно. Но судьба иногда делает вид, что не слышит того, чего мы желаем. Она отворачивается, зевает и кривит лицо, когда мы, вконец взбешенные её безразличием, даем ей звонкую оплеуху. Но даже и тогда ничего не происходит. Ничего из того, чего вы хотели бы. Все идёт своим чередом.
В фонаре что-то треснуло, и он мигнул. Свет, бывший до этого ослепительно-белым, стал водянисто-желтым. Наверное, сели батарейки. В корабле лежал большой фонарь на аккумуляторах, но Густав взял с собой именно этот — лёгкий и удобный. С ним, если придется бежать, как-то легче, да и выбросить его можно без особого сожаления.
Сейчас же расставаться с ним никак не хотелось, ситуация не располагала. Нужно было найти батарейки. Густав подошёл к стойке и перегнулся через неё. На внутренних полках и в выдвижных шкафчиках, в которых продавцы обычно прятали всякую необходимую им по работе мелочь, включая и денежную, ничего полезного не нашлось. Стопка чеков, перевязанных растрескавшейся резинкой, протекшая и навсегда застрявшая в собственных чернилах авторучка, использованный примерно наполовину моток скотча, синяя упаковка давно скисших и разложившихся пальчиковых батареек. Густав осторожно потрогал их дулом пистолета, в воздух поднялась белесая пыль, и он почувствовал неприятный химический запах. Вот дерьмо. Не годится. Но липкая лента ему могла понадобиться, поэтому он положил её в рюкзак.
Что ж, уходить отсюда с шоколадкой, скотчем и без батареек? Густав немного постоял в раздумье. Хотя стоило ещё проверить служебное помещение. Вдруг там, в темноте и сухости, лежат какие-то товары (например, батарейки в герметичной упаковке или аптечка?), не выставленные на прилавок в день Большого Взрыва?
И он пошёл к двери.
Обычная железная дверь, выкрашенная бордовой шероховатой краской. В углах и возле ручки краска слезла, обнажив темный металл. Замок обычный, запорный, не английский, и дверь всегда держали либо открытой, либо закрывали на ключ. Густав потянул ручку, на всякий случай, но дверь, естественно, оказалась заперта.
Если бы он начал стрелять в замок, то, возможно, это был бы последний его день в этой жизни. Пули могли отрикошетить куда угодно, включая лоб Густава. Поэтому нужно было решить, как открыть служебное помещение по-умному.
