Руслан начал торопливо хлебать суп, пока он не остыл. Когда в миске осталось меньше половины, а голод уже немного отпустил, Руслан стал есть медленнее, все чаще бросая взгляды на все ещё стоящих понуро в очереди женщин. Блин, что за дрянь! Все какие-то тощие, облезлые… Кожа и кости. Руслан как-то листал журнальчик, уцелевший с тех ещё времен, — вот где бабы так бабы! И сиськи, и жопа — то, что надо! А на здешних заморышей и смотреть-то тошно… Но приходится довольствоваться тем, что есть.
Он переводил взгляд с одной на другую, пока не остановился на Лизке Приходько. Эта худая, такая же, как все они тут, но хоть в кости широка. И он ещё ни разу с ней не спал. К тому же она молодая совсем, лет двадцать пять, не больше, а детей уже двое. Муж, Васька Приходько, пропал два года назад, оставив её с двумя пацанами — одному пять, второму три года.
«Тоже дура — двоих родить, — думал Руслан. — А какое мне дело, вообще-то… Лишь бы дала. Хотя куда она денется?»
То, что она «даст», он почти не сомневался. Двое детей — это уже приговор. А ещё среди местных женщин ходили слухи, что детям жизненно нужна рыба. Что-то там в ней есть, для мозга, кажется… Так это или нет, Руслан не знал, да ему было на это наплевать. Но он знал, что для баб с детьми рыбные консервы были чуть ли не фетишем.
Руслан доел, сходил в санузел помыть миску с ложкой и, вернувшись, растянулся на кровати. Через полчаса, когда уже перестали стучать о миски ложки по всему спортзалу, он достал из тумбочки одну из припрятанных банок и сунул её в карман.
Он встал, потянулся и ленивой походкой пошёл в нужный ему коридор между кроватями. По дороге он останавливался переброситься парой слов с парнями, с которыми был на короткой ноге. И ловил на себе жалобные, просящие взгляды матерей. Ради таких моментов он готов был многое отдать. Но сегодня у него другая цель.
Руслан дошел до нужной кровати и откинул полотняный полог. Старшего мальчика не было, видно, забился в какой-то угол подальше от взглядов взрослых поиграть с такими же сопляками. Лизка сидела на кровати и тискала хохочущего худого большеголового мальчишку. Увидев Руслана, она погасила улыбку и торопливо одернула черную шерстяную юбку на голые ноги. И кто её научил такие балахоны на себя пялить?
— Лиз, привет, — небрежно бросил Руслан. — У тебя соли случайно нет?
Это была такая шутка, придуманная кем-то из местных остряков из молодежи, — спросить у будущей «невесты» что-нибудь, чего у неё точно нет. Почему-то особо забавным казалось спросить именно продукты, ради которых женщины и ложились под них.
Не дожидаясь ответа, Руслан сунул руку в карман и показал бок консервной банки.
Лиза покраснела как девчонка, сглотнула и кивнула, не глядя в глаза парню. Она сделала движение рукой, и Руслан отдал ей оплату.
— Два раза, — предупредил он её. — Ещё завтра…
Лиза опять молча кивнула.
Она торопливо встала, почти враждебно отстранив от себя нахохлившегося на чужого «дядю» мальчишку, и негромко сказала в занавеску через проход:
— Баб Лена, присмотришь за Генкой?
Из-за пестрого покрывала выглянула сморщенная старушонка и, так же не глядя на Руслана, кивнула:
— А чего ж не погляжу… Иди, милая, куда тебе надоть…
От этого молчаливого понимания и того, что ни старая, ни молодая ни разу не посмотрели ему в глаза, Руслан почувствовал, как злость поднимается откуда-то из живота в голову.
«Ну, сука, погоди!» — думал он, широко шагая по коридору на третьем этаже. Фонарь в его руке раскачивал длинные тени по полу и стенам. Тут никто не жил: слабенький котёл не прокачивал на такую высоту жидкость в трубах отопления, и такие, как Руслан, пользовались опустевшими классами для своих нужд. Мебель давно пожгли на дрова. Руслан в классе физики постелил матрас и одеяло с подушкой — это было его «лежбище», как он его называл. Водил сюда женщин, когда было ещё тепло на улице, как сейчас, или приходил, когда хотел побыть один.
Он открыл дверь кабинета ключом и приказал застывшей в двух шагах Лизе:
— Ну, уснула, корова? Давай заходи!
Руслан запер дверь изнутри и повернулся к женщине, которая опять замерла столбом:
— Чо встала, сука? Раздевайся давай!
И, видя, как она покорно стянула через голову свитер, а потом вышла из юбки, переступив белыми стройными ногами через ткань, ещё больше распалился и налился злобой.
— Давай, давай! Шевелись, ну!
И, глядя, как она медленно, с неохотой снимает с себя последнее, стал торопливо раздеваться сам.
— Ложись… Ноги раздвинь… Да выше поднимись, куда я лягу?! — командовал он, наслаждаясь её растерянностью, обреченностью и краской стыда на щеках, видной даже в тусклом свете лампы.
