Все эти люди были далеки от жизни, в которой понадобилось бы оружие, физическая сила или умение смотреть с убийственной жесткостью. Один из любителей хобби был модным аква-дизайнером, составлявшим в гигантских аквариумах особенно нежные и одухотворенные композиции, другой возрождал традиции и курировал детские дома.
На Карагу они смотрели с плохо скрытой завистью, а меха-вопрос в их среде неизменно получал самую благоприятную оценку, казалось, изменить свою жизнь раз и навсегда им помогла бы только меха-реконструкция.
Они походили на робких детей, заигравшихся в жестокую войну и вооруженных деревянными палками. Карага не хотел бы превратиться в одного из них даже с тем условием, что вдобавок получит все капиталы и аква-бизнес с детскими домами.
Для них хобби было аналогом безопасного секса.
Карага относил себя к другому виду: к тем, кому наплевать на страхи и общественное порицание, кто оставляет секс сексом, а не превращает его в кровавые игрища, и без сожаления тратит деньги на проституток.
Кенни пошатнул эту уверенность. Жалкое злобное желание напугать мальчишку — откуда оно взялось? Откуда взялась потребность утвердить свою власть над слабым?
Черт бы все это взял.
Никогда, никогда больше…
Карага остановился возле странной машины: наполовину утопленная в землю, она лежала на боку, распахнув дверцы чего-то, похожего на топку. Ручки дверцы изображали собой сплетение змей. Стены внутри топки зеркально блестели, чем-то тщательно отполированные. Мелкие и очень острые зубцы покрывали их. Над топкой возвышалась труба, согнутая гармошкой в трёх местах, а вокруг трубы раскачивались тяжелые медные шары, подвешенные на стальные нити.
Что производила эта машина, имея разум современного человека, понять было невозможно. Разум меха, возникшего в лабораториях в постпаровой период, тоже не справлялся.
Этим чудесная машина Караге и нравилась — он совершенно её не понимал и гордился тем, что знает предмет, до сути которого ни за что не докопаться…
К ней, незыблемой эмблеме тщеты и суетности духа и рассудка, он и приходил в те минуты, когда терялся сам в себе.
К Мертвым нужно проявлять больше уважения, чем к живым, подумал Карага, обходя диковинную машину кругом. Есть массы идей насчет того, чем является жизнь, но нет ни одной хорошей идеи насчет смерти. Это стоит уважения.
Вспомнив о смерти, он обратился внутрь себя и увидел тревожно мигающий индикатор батареи. Оставались ещё аварийные батареи, но их следовало беречь для того, чтобы выжить в критической ситуации. Все меха так делали — годами берегли аварийные системы, надеясь продлить свою никчемную жизнь.
Погибшие машины прошлого и угасающие меха настоящего, подумал Карага, к черту вымирающих белых львов, почему никто не заботится о вымирающих машинах?
Почему заброшена Вертикаль, почему Спираль превратилась в заурядный памятник, а от Космины город отпрянул, оставив её в полном одиночестве?
Что за апатия накатила на человечество, переставшее изобретать и забывающее свои прошлые достижения?
Ответить на этот вопрос Карага не мог. Коснувшись тёплой ручки на дверце древнего механизма, он прикрыл дверцу и принялся выбираться из затемненных коридоров, кое-где освещенных тусклыми белыми фонарями.
На душе безо всякой причины стало спокойнее.
Утром следующего дня, в час пик, взрыв уничтожил именной поезд «Валентин Скворцов». Это было первое нападение меха-террориста на поезд метро, и выполнено было виртуозно: переполненный состав взорвался в тоннеле, на большой скорости, и выход из моментально загоревшихся вагонов удалось найти лишь двум десяткам человек.
С самого утра различные каналы и издания на все лады склоняли простую мысль об истинной цели теракта.
Целью была объявлена жестокая обида на Валентина Скворцова, в чью честь десяток лет назад назвали старый, гремящий на рельсах поезд метро.
— Этому Скворцову первому пришло в голову объявить биоинженерию врагом человечества, — пояснил Джон для Шикана, смотрящего новостную передачу одним сонным глазом.
— Я такого даже не помню, — пробормотал Шикан, натягивая одеяло повыше и собираясь снова задремать.
— Да кому он нужен, — сказал Джон.
Он сидел на полу в пижамных штанах и пил апельсиновый сок из синего высокого стакана. Вчерашний ром не оказал на него никакого влияния, а Шикан выглядел помятым и страдал от тяжелой головной боли.
— Принеси лед, — попросил он сдавленным шепотом, упираясь лбом в подушку.
Джон посмотрел на него, отставил стакан и сходил за льдом. Лед он обернул в чистое полотенце и отдал Шикану, а тот сразу же прижал его к затылку.
— Придется отсюда уехать, — вдруг сказал Джон, обводя взглядом комнату, заставленную книгами.
— Зачем? — спросил Шикан и страдальчески поморщился.
Ему с трудом удавалось даже разговаривать.
— Потому что здесь нам больше жить не дадут, — ответил Джон, — это же очевидно. Началась большая охота, а я трусливый заяц и не хочу попасть в их клыки.
— Время-то какое, — проворчал Шикан, опуская руку вниз и осторожно нащупывая стакан с соком. — Раньше люди меха боялись, теперь меха людей боятся.
