Острый больничный запах. В нём было намешано многое — приторность химических растворов, густой ламповый жар, острая вонь дезинфицирующего излучения, удушливые испарения прачечной и сладковатый запах, источник которого Джонни обнаружил, увидев однажды, как в темном ночном коридоре катится тележка с мешком, заполненным чем-то колыхающимся, красным.
Санитарка, катившая тележку, прошествовала мимо, деревянно улыбаясь. В этой клинике персонал обязан был улыбаться пациентам.
Она вернулась через пару минут, сбросив хлюпнувший мешок в шахту маленького грузового лифта.
— Тебе не спится? — ласково спросила она. — Хочешь сонную витаминку?
Джонни поплелся в палату, а она держала руку на его плече. Он улегся в свою кровать, на сухое хрустящее белье, и сжался.
В полной тишине слышно было, как внутри бурлит и перекатывается. Грибок разрастался. Он питался органами Джонни, отравляя их анестезирующим ядом, а потом выделял газ. Сытая отрыжка мерзкого грибка бродила по внутренностям Джонни, он был раздут, как утопленник, руки и ноги отекли, веки распухли.
Джонни мёрз. Одеяло, приспосабливающееся к температуре в помещении, его не спасало. Руки и ноги превратились в ледышки, Джонни заплакал меленькими холодными слезами и заснул только под утро, когда в коридорах начали раздаваться голоса и тихие скрипучие звуки прорезиненных подошв.
Джонни снилось, как деловитая и веселая мама выгребает из него руками печень и легкие, сердце и желудок, складывает их в мешок и говорит: «Ну вот, милый, теперь ты здоров!»
«Куда? — слабо пищал Джонни. — Куда ты это уносишь? Не выкидывай это! Мама-а-а-а…»
Он очнулся от запаха её духов. Ландыши с ноткой ириса. Тёплая ладонь на лбу.
— Милый, выпей гомеопатию, — сказала она и сунула ему в рот беленький шарик. Сунула с оглядкой, чтобы никто не заметил. Дополнительные виды лечения здесь не приветствовались, тем более такие, из разряда полулегального шарлатанства.
Осенний рассвет посыпал волосы и плечи матери серым пеплом. Стекла испещрили извилистые мокрые дорожки, но Джонни не слышал шума дождя.
В тоскливом предчувствии он поднялся и, поддерживаемый матерью под руки, поволокся к окну. Ничего не было видно, кроме бесконечных крыш, грязных дорог и изгиба ребристой чёрной реки.
— Пойдём гулять, — попросил Джонни, — пожалуйста, пойдём гулять!
Ему казалось, что стоит только выйти за дверь и картина изменится: появится солнышко, тенистый парк, где он обычно играл в мяч, старая деревянная скамейка, от которой он тайком ножиком отломил две длинные покрашенные щепки, и маленький пруд с плавающими по поверхности желтыми фонариками водяных лилий.
Все это специально спрятано от него под слоем грязной, неподвижной картины, поставленной под окна специально для того, чтобы из больницы не хотелось убегать.
— Пойдём гулять!
— Тебе нельзя выходить, милый.
— Тогда я тут умру! Умру, если меня не выпустишь!
Он вывернулся из её объятий и побежал. Бежал неуклюже, шатаясь, босые ноги разъезжались по полу, но всё-таки он первым успел схватиться за ручку двери и выброситься в коридор.
Силы иссякли, он повалился на живот и носом очень больно ударился обо что-то твёрдое. Моментально потекла дурно пахнущая кровь, заливая голубую пижаму и дрожащие руки.
Джонни заметил, как что-то мелькнуло рядом, и откатился к стене, и остался сидеть, прикрывая нос ладошкой и глядя, как по коридору медленно идут двое. Оба высокие и широкоплечие. Оба в глянцевитой чёрной форме и тяжелом корпусе брони. В высоких ботинках с толстой ребристой подошвой и в шлемах с матовым забралом.
Они не обратили на Джонни никакого внимания, хотя именно о ботинок одного из них он расквасил нос.
Они были воплощением сказочной силы, и Джонни чуть не задохнулся от восхищения.
Взвизгнувшая мать кинулась к нему и, подхватив под мышки, поволокла обратно в палату. Джонни не сопротивлялся. Он блаженно смотрел в потолок, похрюкивая от заливавшей глотку крови, и мечтал.
Вечером он не удержался и спросил:
— Меня сделают таким же?
— Каким? — рассеянно спросила мать. Она пристроила на подоконнике пластиковую доску и терла на ней принесенную с собой натуральную морковку.
В больнице кормили вкусной и сытной распечатанной едой, но Джонни удавалось перехватить её только по утрам, пока мать ещё не пришла. В остальное время его обеды и ужины отправлялись в мусорку, и вместо них приходилось жевать сухие и невкусные овощи.
— Таким, — неопределенно ответил Джонни, собрался с силами и сказал запрещенное слово: — Меха.
— Что? — встревожилась мать. Она бросила тереть морковь и метнулась к сыну проверять температуру. — Кто тебе сказал про меха? Кто тебе сказал, что из тебя сделают меха? Бог этого не допустит, милый. Он просто дарит тебе новый набор органов, как я дарю тебе игрушки на день рождения. Он и я любим тебя и ни за что не позволим превратить тебя в робота.
— Мне нравятся роботы, — застенчиво сказал Джонни.
— Запомни, — сказала мать, — запомни: меха — это бездушные сатанинские отродья.
