Камера задержалась на мужчине среднего возраста. У него было аккуратно выбритое лицо и идеально ровная осанка. Он сделал шаг вперёд, и его движения были настолько плавными, что казались неестественно механическими. Пока мужчина посмотрел прямо в камеру, его губы растянулись в ещё более широкую улыбку.
– Я обрёл мир, – начал он удивительно тепло, но в то же время безжизненно. – Я больше не боюсь. Мы все стали частью нового будущего. Борьба приносит лишь боль. Присоединяйтесь к нам, и вы узнаете, что такое настоящая гармония.
Камера приблизилась, делая акцент на его лице. Данила заметил, как под кожей мужчины, у самого глаза, что-то едва заметно шевельнулось. Этот тонкий, почти невидимый момент заставил его слегка напрячься. Он хотел было выключить телевизор, но так и не смог отвести взгляда.
– Видите? – вскрикнула Мила, её голос был резким. Она указала пальцем на экран. – Это… это же черви! Они внутри него!
– Да, – глухо отозвался Данила, его взгляд оставался сосредоточенным. – Они уже не люди.
Татьяна Павловна, сжав руки, шагнула ближе к экрану. Её лицо выглядело сосредоточенным, но в глазах читалась смесь ужаса и печали. Она вглядывалась в лица на экране, словно пытаясь понять, что осталось от этих людей.
Картинка снова изменилась. Теперь показывали женщину с ребёнком на руках. Она казалась ухоженной, с аккуратно собранными волосами и чистым платьем. Ребёнок смеялся, его глаза были чуть более живыми, но что-то в этом смехе казалось фальшивым. Женщина говорила так же спокойно, как и мужчина до неё:
– Мы больше не знаем страха. Теперь мы вместе, мы часть великого будущего. Вы тоже можете быть счастливыми, если просто откажетесь от борьбы.
На её лице была такая же широкая, мёртвая улыбка, как и у остальных. Хотя её глаза оставались неподвижными, голос звучал слишком мягко, чтобы быть человеческим.
– Это отвратительно, – прошептала Мила, отступая от экрана. Её руки дрожали, она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
– Это пропаганда, – тихо сказала Татьяна Павловна. Её голос был хриплым, но в нём звучала твёрдость. – Они пытаются сломать тех, кто ещё остался. Это рассчитано на выживших, на тех, кто уже на грани.
Олег фыркнул, отойдя к стене. Его лицо было напряжённым.
– И это сработает, – бросил он с горечью. – Кто-то ведь поверит в эту чушь. Кто-то сдастся, потому что им покажут это «счастье».
Мила не выдержала. Она вскочила, подбежала к телевизору. Её лицо пылало гневом, дыхание было тяжёлым и неровным.
– Это ложь! – выкрикнула она. – Ложь! Они не могут быть счастливыми, когда внутри них эти твари!
Она подняла руку, собираясь ударить экран. Её пальцы дрожали от напряжения. Но в тот момент её руку перехватил Данила, твёрдо, но не жёстко. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был сосредоточенным.
– Хватит, – сказал он тихо, но уверенно. – Это ничего не изменит.
– Ты хочешь просто смотреть? – выкрикнула она, её голос был полон отчаяния. – Ты хочешь, чтобы это продолжалось?
– Нет, – твёрдо ответил Данила. – Но, если ты разобьёшь экран, это не остановит их. Мы должны думать, как бороться, а не выплёскивать злость.
Как только Мила застыла, её грудь тяжело поднималась. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, и её плечи дрогнули. Затем она резко отступила, отвернувшись от экрана, чтобы никто не видел её лица.
На экране снова показали улыбающихся людей. Теперь их лица сливались в хор одинаковых фраз: «Сдавайтесь. Вы будете счастливы. Будущее принадлежит нам». Эти слова звучали с пугающей монотонностью, словно они были частью чужого ритуала.
– Они ломают нас, – прошептала Татьяна Павловна, не отрывая взгляда от экрана. – Это рассчитано на тех, кто больше не может сопротивляться. Кто потерял слишком много.
Данила медленно протянул руку и выключил телевизор. Комната погрузилась в тишину, но тяжесть увиденного не уходила. Каждый по-своему переваривал это зрелище, не зная, как на него реагировать.
Мила села обратно на кровать, уткнувшись лицом в ладони. Олег облокотился на стену, опустив голову. Только Данила остался стоять, глядя на выключенный экран, будто видел в нём больше, чем остальные. Это была не обычная трансляция. Это был удар по их вере, удар, рассчитанный на то, чтобы лишить их последнего – способности бороться.
Комната вновь погрузилась в полумрак, лишь слабый свет от старой настольной лампы мягко очерчивал контуры мебели. Тишина, повисшая после отключения телевизора, казалась густой и вязкой, но её нарушало мерное шуршание, когда Данила доставал из рюкзака их скудные припасы. На столе уже лежали несколько банок консервов, кусок сухого хлеба и бутылка с водой.
– Могло быть хуже, – пробормотал он, осматривая содержимое. В его голосе не было эмоций, только привычная сосредоточенность.
Олег, сидя в углу на старом табурете, подпер голову рукой. Его лицо было мрачным, а взгляд блуждал по комнате, словно он искал выход, которого не существовало.
– Хуже уже было, – отозвался он, хмурясь. – Мы теперь точно знаем, что не одни. И это не вселяет оптимизма.