В те три снежных дня, сеньор, когда появилось слово
После прекращения снегопадов вскоре растаял лёд, поскольку наступила привычная для июня жара, и безумие времён года дало нам небольшую передышку. На шестой день солнце снова начало припекать, и когда я встала утром и выглянула в окно, вспомнила о мёртвых зайцах у входа в дом Химены. Я терпеливо дожидалась хлопанья крыльев взлетевших испуганных голубей, ибо это, сеньор, означало бы, что кто-то где-то вскрикнул. А я ждала воплей новичков, как только они наткнутся на находку на своём коврике у двери. Но, вопреки моей надежде, до одиннадцати часов никто так и не вскрикнул. Моя мать ушла пораньше в свою лавку, опасаясь, что продукты могли испортиться за столько дней в помещении с опущенными жалюзи. Она так устала от моей сестры, что забыла разбудить её. И в одиннадцать вместо криков с улицы я услышала хруст костей Норы, потому что, понимаете ли, сеньор, когда моя сестра проводит много часов в одной и той же позе, её кости начинают жаловаться. Я вошла в её комнату; Нора лежала в пижаме, как девочка-переросток, этакая двадцатидвухлетняя новорождённая. На ум мне пришли фразы: «С тобой что-то неладно, потому что ты мало плачешь» и «Я знаю, что у тебя есть сестра, никчемная, как молочный поросёнок», а я ведь мало что знаю о молочных поросятах, хотя, наверное, мне известны какие-то другие вещи. Однако эти фразы вернули мне жжение в животе, потому что я уже свыклась с видом человеческого существа – моей сестры, – такого же бесполезного и пустого, как ваза без цветов. Но, мысленно наполнив обмякшее тело Норы фразами Марко, я взглянула на сестру по-другому и начала вспоминать, сеньор, стала припоминать, что мой отец не мог вынести жалости, которую мы вызывали в посёлке, когда катили по улицам инвалидное кресло с моей сестрой. Отец предпочитал выгуливать её по ночам, чем терпеть сочувственные высказывания соседей. У него сводило живот при виде сострадания на их лицах, как тогда, когда Антон говорил ему: «Почаще заходите в мою церковь, ибо прихожане там молятся за Нору». Услышав приглашение священника, отец жаловался за ужином: «Что иное может сказать этот сопляк, если он сам вызывает еще большую жалость, поскольку вверил себя богу, которого даже не существует!» Но постепенно жизнь Норы перестала интересовать отца и мать. Весь мир свёлся к обещаниям, которые не выполнялись. «Нора, сегодня после обеда я заплету тебе косы», или «Нора, сегодня после обеда я вынесу тебя на площадку к кроликам», или «Нора, завтра мы возьмём тебя с собой в лавку», или «Нора, когда я вернусь, очищу для тебя немного земли, чтобы ты могла взять её в рот», или «Нора, сегодня ночью я лягу спать с тобой», или «Нора, я тебя обниму, но попозже». Так мир для моей сестры становился завтрашним днём, который никогда не наступал – «сегодня после обеда», «завтра утром», «через некоторое время», «попозже». Быть может, сеньор, это и есть конец света – я имею в виду ожидание чего-то, что никогда не наступает.
Тем временем Нора лежала распростёртой на кровати, потому что моя мать забыла разбудить её и приготовить завтрак, а я только в одиннадцать поняла, что не одна дома. Ах, Норочка, до чего же ты молчаливая, ты больше похожа на растение, чем на животное! Я обхватила её туловище руками и своей грудью почувствовала её грудь, своим плечом – её лицо, а на своём лице – взгляд её глаз, вонзившихся, как две булавки. «Норочка, какая ты красивая, когда просыпаешься в солнечные дни», – сказала ей, ведь я обычно повторяю сестре, как красиво она выглядит. Я раздела её, чтобы надеть чистое бельё, и обратила внимание, что её тело более развито, чем моё. Груди Норы из-за длительного лежачего положения почти касались лобка, плечи были так сильно выдвинуты вперед, что едва не соприкасались друг с другом, и ещё я заметила веснушки, сеньор, потому что моя сестра очень веснушчатая. Но поскольку их открывают редко, они утратили значение своего присутствия на коже. Странное дело, сеньор: если я долго рассматриваю тело старшей сестры, оно меня даже немного пугает. Но это потому, что я не позволяю себе её жалеть. Тогда и появляется испуг.
